Страница 51 из 136
Интерлюдия. Не принимай во внимание славу и позор в этом мире
Все началось с иероглифа «ши».
Да, пожалуй, именно с него. Точнее – с «шигэ». Ши Линь, тогда еще маленький мальчик, только пошел в школу и учился писать свои имя и фамилию; его завораживали четкие линии и гармония внутри каждой группы символов, которые – чудеса! – не только сочетались друг с другом, но еще и имели собственное, отдельное значение. «Ши» означало «поэзия» – и особенным образом связывало малыша А-Линя с волшебным миром, открывающимся каждый раз, когда мама читала ему строки поэтов древности.
Потом Ши Линь выучил иероглиф «гэ», «песня», и с удивлением понял, что поэзию можно называть и иначе – «шигэ», – что связывало стихи и музыку куда теснее, чем представлялось ему раньше. Наивное, детское открытие! Но как поразило оно его тогда… У него ведь тоже было с ними кое-что общее – благодаря фамилии, и звенящее «Ши Линь, Ши Линь» само напоминало песню, то ли птиц, то ли колокольчиков.
Мама звала его «мой маленький самоцвет»; и интересно было копаться в истории иероглифов, казавшейся одноклассникам такой скучной, выясняя, как из «нефрита» и «леса» получилось его имя, а из «речи» и «святилища» – заветная «поэзия»
[126]
[Имя и фамилия героя записываются как (shī lín). Иероглиф происходит от слияния (yán, «речь») и (sì, «святилище, храм») и имеет значение «поэзия». Иероглиф образован из ключа (yù, «нефрит, яшма») и (lín, «лес») в значении «драгоценные сорта яшмы; синие (зеленые) самоцветы».]
. Слова, наполненные новым, скрывавшимся среди черт смыслом, и сами звучали таинственной мелодией, а потому Ши Линь твердо знал, что написать в тетради в ответ на вопрос учителя «Что такое стихи?».
«Это язык для разговоров с богами».
От слов, что боги – выдумка древних, он со свойственной детству легкостью отмахнулся.
Родители, сторонники разумного сочетания традиций и современности, уделяли внимание как изящным искусствам, так и вполне обычным школьным предметам, и в начальную школу Ши Линь пошел тоже обычную – у их клана, Цинь Фэйсюй, своей отдельной, в общем-то, и не было. В их доме всегда хранились свитки и книги с историей заклинательских кланов, как исчезнувших, так и существующих, но кататься на сивэе со школьными друзьями Ши Линь выучился гораздо раньше, чем занялся цингуном и рисованием печатей.
Возможно, он и рос бы обычным мальчишкой, таким же как все, но стихи никогда не отпускали его надолго. Приходя с занятий домой, он сразу, едва поев и сделав уроки, садился за чтение – и не мог оторваться от тонких страниц до глубокого вечера, когда родители силком отправляли его в постель. Поэзия казалась вечным наследием прошлого, таким, над которым не властно время, – и это бессмертие, приобщение к чему-то настолько необъятному и великому, завораживало.
Первым стихотворением, которое Ши Линь выучил наизусть, было «Написано при прощании среди трав древней равнины» Бо Лэтяня
[127]
[Он же Бо Цзюйи (772–846), знаковый поэт эпохи Тан.]
:
Каждый год на равнине трава увядает и всходит опять,
Пусть пожар ее губит, но ветер весной оживит.
Над старинным путем разливается вдаль аромат,
И заброшенный город травой изумрудной обвит.
Молодой господин вновь уходит в зеленую даль,
Ждет дорога его, а меня – лишь разлуки печаль
[128]
[Стихотворение Бо Цзюйи в авторском переводе Зои Ласкиной.]
.
В школе был вечер поэзии, и он прочитал его на публику – краснея и волнуясь поначалу, но стоило открыть рот и заговорить, как страх куда-то делся, осталось лишь чувство глубокого покоя и единения с древним поэтом. Будто сам Ши Линь стоял на той равнине рядом с ним, глядя вслед уходящему другу, о котором вскоре напомнит лишь аромат весенней травы. Будто он мог ощутить и даже увидеть ту энергию ци, с которой только учился взаимодействовать.
Будто все это было с ним и про него – пусть он и жил сейчас, в современном мире, пусть ему и было всего восемь лет.
Потом были свитки с древними картинами, и мальчик обнаружил, что их тоже можно читать. Например, слива и бамбук означали крепкую дружбу – и их можно будет подарить в будущем тому, кто станет понимать его лучше всех. Для пожелания долголетия же, например, стоило выбрать изображение аиста и сосны.
Читать картины помогали и надписи на них: даже если смысл порой оставался неясным, покрутив их в голове пару дней, Ши Линь всегда находил ответ. Когда он успешно сдал государственный экзамен по окончании начальной школы и сумел получить место в столичной средней, в классе изящных искусств, родители помимо гарнитуры последней модели подарили ему полотно, на котором возле танцующих журавлей каллиграфической вязью значилось: «Драгоценный камень не полируется без трения, и человек не совершенствуется без испытаний».
– Пусть твои грани сияют ярко, мой маленький самоцвет, – сказала мама. А отец добавил:
– Пусть твой путь будет подобен полету журавля, расправившего крылья.
Связь изображения и надписи напоминала связь поэзии и музыки: не неделимое целое, но единение самодостаточных частей, которые вместе рождали нечто новое и еще более прекрасное. Эта простая истина открылась Ши Линю окончательно, когда он познакомился с поэтическим жанром цы. Жанром, которому музыка диктует ритм и количество иероглифов в строке – разное, в отличие от традиционной поэзии ши; который не живет без музыки, просто не может существовать, потому что любая мелодия достойна того, чтобы для нее написали текст.
Но не любая мелодия, к сожалению, смогла пережить века, и многие оказались утеряны, оставив после себя лишь загадочные названия да стихотворные строчки. Правда, это Ши Линь понял и осознал уже потом. А пока он, юный и совершенно очарованный, рассматривал подписи на картинах, пытался повторить изящные взмахи кисти древних каллиграфов и все больше понимал, что именно в движении кисти, в том, как повинуется ей тушь, оставляя то воздушные, то глубокие черные мазки, раскрывается истинный смысл и слов, и имен.
Первым стихотворением в жанре цы, которое он выучил и даже попытался спеть, было:
С земными смешались небесные волны,
и звезды сместились, и мечутся челны.
Душа моя сблизилась с горним престолом,
и было мне Слово:
чего, вопросил Он, достичь я готова.
Уж время заката, а путь еще долог,
я жажду найти небывалое слово
и птицей взметнуться к небесному свету…
О, буйные ветры,
несите мой челн прямо к Холмам бессмертных!
[129]