Страница 126 из 136
Ты говорил мне: „Моя жемчужина, забудь о боли“. Ты говорил: „Моя жемчужина, позволь воде поглотить тебя, позволь воде держать тебя, позволь воде нести. Вода никогда тебя не предаст“. Ты говорил о воде и жемчугах, а сам ронял свои жемчужные слезы на вышитые покрывала в покоях нашего сына, зная, что однажды покинешь и меня, и его.
Но не предашь.
Ты говорил, что раны земли затянутся быстрее ран в сердцах человеческих ли, заклинательских ли. Когда мне снились и огонь, и кровь, и война, ты всегда просыпался первым – я открывала глаза уже в кольце твоих белых рук. Белые руки, драгоценные слезы. Нефрит и жемчуг. Жемчуг и нефрит.
Я называла тебя „дар“, хотя следовало бы называть „драгоценностью“ – сродни тем перламутровым раковинам, что достают с глубин наши ныряльщики. Ты смеялся от таких сравнений; отвечал, что если ты – раковина, то я – сокрытое в ней сокровище, вылепленное, вытканное, вытворенное бесчисленными днями труда, и горя, и кропотливой работы, и отчаянного стремления вверх – туда, к свету над долгими солеными волнами.
Я смеялась тоже – над твоими ответами и над тобой, таким странным, таким непохожим на всех нас – и на людей, и на заклинателей. Смеялась и сплетала наши пальцы – когда никто не видел. Ты все всегда понимал и, казалось, знал обо мне больше, чем знала я сама, чем хотела знать, чем боялась знать, чем могла.
Ты читал меня как открытую книгу – единственный из всех. Я не позволяла этого, но ты и не спрашивал позволения – такой естественный, такой искренний, такой живой, живее всех нас, детей Сошествия гор, навсегда больных, навсегда раненых и разбитых, навсегда – с горьким пеплом в волосах и на губах.
На твоих губах были лишь морская соль и солнечные лучи – нежностью рассвета над нашей пристанью.
У А-Фэна твоя улыбка – когда он вздыхает расслабленно за пиалой чая, когда читает интересные книги, когда тренируется с клинком у самой кромки воды. Когда думает, что никто не видит – эти маленькие слабости, эти лучики света.
Он смешной – такой же, как ты. Любопытный. Открытый этому миру. Живой и подвижный, как звонкие весенние ручьи. Жаждущий вобрать в себя все: людей, звуки, запахи, небо над морем, море под небом, мерцание звезд и трепет оперенья стрелы на тетиве.
Я не верю в богов – только в себя и в тебя, – но молюсь им о том, чтобы он никогда не узнал ни войны, ни боли. Я заперла их отголоски в себе, как в шкатулке со сложным искусным замком – не откроешь, не взломаешь, не пролезешь в щель. Ты – пролез, просочился, пролился водой, но ты – это ты, Лиу. Ты никогда не был похожим на нас. Тебе… тебе можно было. Ты смыл мою боль, забрал ее с собой в море – оставив другую, напитав чистой и светлой грустью бегущего между скал родника. Между скал – в океан. Бесконечный океан, в котором однажды я вновь сожму твою белую руку.
Сейчас же…
Открываю глаза.
Небо бархатно-розовое, перламутровое, светлое-светлое. Солнце золотит его сияющим лучистым ободком. А-Фэн там – на помосте, у самого края, танцует, летит, играет, вот-вот сорвется и взмоет вверх безо всякого меча.
Помню, раньше боялась немного, что он упадет в воду – не утонет, но испугается. Ты вылечил этот страх, взял его на себя – как и многие-многие другие. Без тебя я не стала бы той, кто я есть, – опора моя, судьба моя, мой нефрит и шелк, от веку ушедший от меня, но все же оставшийся рядом.
Ты в пении волн. Ты в шорохе ветра в листьях. Ты в свете звезд. Ты в молчании камня. Ты в улыбке нашего сына, в полотне его черных волос, в белизне его кожи, в сиянии глаз – не твоих все же, моих, синих, ярких, какие были у братьев и у отца.
Их я тоже встречу однажды, как и мать. Встречу их всех. Скажу им, что справилась, что справилась за всех нас – что стала той, кем должна – не должна была стать. Той, кем хотела стать. Что все было не напрасно. Что Пристань стоит и будет стоять – когда оборвется моя жизнь, когда оборвется жизнь нашего сына, когда оборвутся жизни его сыновей. Я чувствую. Я знаю.
Я смотрю на то, как А-Фэн взлетает вверх. Я улыбаюсь.
Я снова закрываю глаза, и солнце целует мои плечи».
Инцзы не знала, сколько просидела так, сжимая в руках тонкую бумагу, чужие древние слезы, чужие древние боль и любовь. Янь Хайлань была третьей дочерью главы клана Янь; ее старшие братья погибли в Сошествии гор, отец – от искажения ци. Она стала главой в семнадцать. Она выбрала себе в мужья незнакомца, принесенного морем, не то духа, не то человека. Она пожертвовала собой в битве с огненной птицей, чтобы спасти заклинателей и простых людей, оставив править уже сына. Инцзы знала все это, но никогда прежде не чувствовала за этими строчками жизни, чужой, похожей и непохожей на ее.
Янь Хайлань никогда не была лишь строчками на бумаге и богиней на постаменте. Она всегда была просто женщиной, просто человеком – и она, Инцзы, тоже могла им быть. Человеком из плоти и крови. Обычным человеком.
Если эта слабость была позволена даже Янь Хайлань, то позволена и ей.
И что-то наконец-то разжалось внутри.
Через пару недель вновь явился в гости Ючжэнь – на этот раз лично к Инцзы и в компании Серебристой Иволги, которую, как теперь Инцзы знала, на самом деле звали Цю Сюхуа. Новые божества обживались в современности все больше; и если Цю Сюхуа так и казалась пока зависшей меж двух эпох, то Ючжэнь, с собранными в простой хвост волосами, в просторной белой рубашке и джинсах, ничем не отличался от обычного человека.
Разве что мерцали временами глаза нечеловечески синим светом.