Страница 123 из 136
Впрочем, был ли он собой до всего, что случилось? Знал ли он себя, знал ли, куда и зачем идет? Знал ли он Ху-гэ – или Инцзы была права там, в гробнице? Цзисин всегда предпочитал инструменты людям. Треснувшая древесина гуциня не солжет тебе о своей ране, мелодия его струн не обернется ударом гонга от неправильного касания. Гуцинь можно починить – непросто, но можно. Человека же не оживить. Человек соврет, недоговорит, не поймет сам себя – и ты не поймешь тоже, как ни бейся, как ни старайся. Но может, она стоит того – попытка понять?
Или понимать целиком необязательно – достаточно просто любить? Просто помнить? Помнить, как помнит Ючжэнь.
Впрочем, понимал Цзисин теперь тоже больше. Отчасти благодаря Ючжэню: вместе с новой сущностью великий предок получил доступ к сведениям, казалось, из всех пластов бытия и, пусть и не смог пока пропустить сквозь себя все, узнал больше о мелодии, которая и привела их всех к этой точке. Печально-резкая песня циня не задумывалась ни как оружие, ни как призыв богов: написавший ее Хань Дацзюэ, ставший главой клана после битвы с огненной птицей, не хотел ни тревожить высшие силы, ни устраивать новых бедствий – лишь передать свою скорбь. Свидетель чужих трагедий, уцелевший в горниле битв, мучимый виной наблюдатель, потерявший меньше, чем любой из тех, кто его окружал, сосуд, наполненный чужим горем, которое не могло не выплеснуться, которое достигло Небес благодаря таланту и силе чувств.
Разве могла такая мелодия не тронуть Ху-гэ, пусть он и не знал этой истории?
Цзисин же теперь знал: и о том, сколько новых бед и радостей принесла эта музыка в конечном счете, и о гибели старого профессора, хранившего свиток с ней столько лет. О профессоре, впрочем, рассказал уже не Ючжэнь – Ши Линь.
Мысли об истинной личности «А-Линя» иногда всплывали в его голове, но никогда не задерживались надолго: Цзисин не думал, что они когда-нибудь встретятся. Что у них было общего? Один на двоих мертвый друг, который не счел нужным их познакомить? Любовь к музыке? Просто смешно. Но спустя неделю после возвращения из гробницы и несколько допросов в Министерстве общественной безопасности Цзисину вдруг написал Чэньшэ и поинтересовался, не против ли тот встретиться и поговорить кое с кем, кто будет рад подробностям о мелодии и божественных явлениях в обмен на множество дополнительных сведений о Тяньху. Надежность таинственного «кое-кого» он подчеркнул отдельно, и при всей своей подозрительности Цзисин не нашел причин отказаться.
И впал в ступор, увидев на пороге своей квартиры айдола, известного на всю страну, – пусть именно его визит казался совершенно логичным.
Ши Линь приехал с менеджером и охраной; квартира, и так небольшая, мгновенно стала тесной. Сопровождение тем не менее осталось деликатно ждать на кухне, и в мастерскую, служившую также гостиной и кабинетом, они прошли вдвоем. «А-Линь» задержался взглядом на его так и не стриженных волосах, каким-то дерганым жестом тронул свои, такие же длинные, улыбнулся почти не наигранно и поставил на стол коробку со сложенными пирамидкой конфетами. «Борода дракона»?
– Ненавижу сладкое, – ляпнул Цзисин, не подумав.
– А Тяньху его обожал.
И оба вдруг расхохотались – нервно, но без неловкости.
Они проговорили несколько сяоши кряду: о Тяньху, о музыке и стихах, о мелодии и богах, об истории и искусстве. Удивительно легко оказалось приоткрыть свое сердце кому-то, кто знал и любил того же, кого и он сам, пусть этого кого-то, их связующего звена, больше не было рядом. К концу беседы Цзисин подумал, что, возможно, судьба привела к нему нового друга взамен утраченного – заменить Ху-гэ было нельзя, но он и не пытался этого сделать.
Перед уходом Ши Линя – тот и так задержался и сдвинул какую-то репетицию – появился Ючжэнь. Приветливо поздоровался, завязал короткую, но учтивую беседу, а после ухода гостей вдруг сказал:
– А ты знал, сяньди, что господин Ши тоже из потомков Вэй Далян? – И видя откровенное изумление, пояснил: – Вижу, вряд ли. Да он и сам не знал и не знает. Сколько же чудесных открытий нам предстоит! Обязательно сходим на концерт.
Ши Линь с тех пор писал регулярно – настолько регулярно, насколько мог айдол с одним выходным за месяц в расписании. Рассказывал, что виновных привлекли к ответственности; он, кажется, сам приложил к этому руку по мере сил. Что у него есть идея создать фонд поддержки молодых музыкантов имени «Пути журавля» в память о Тяньху и группе. Что культурный центр Чжао Ляо предложил ему совместный проект: серию документальных передач о городах Великого пути чудес, где он должен стать лицом и рассказчиком. Что летом, если Цзисин захочет, они могут съездить в Ляо – к родителям Тяньху. «Они будут рады познакомиться с человеком, так много сделавшим для их сына».
Цзисин не был уверен, что сделал достаточно, но согласился.
Цинь Фэйсюй активно пытались реабилитироваться; в каком-то виде замешанные в этом деле Чжао Ляо вызвались помогать. Пожалуй, это было хорошо. Злость Цзисина не прошла, но утихла; он понимал, что клан должен оправиться – слишком многое было на них завязано, – пусть и не собирался кого-то прощать. Прощение оставалось Ючжэню и таким, как он. Цзисин был обычным человеком: резким, обидчивым, яростным. Не героем и не святым.
Возможно, в этом и была его сила. Там, где героев ломает, обычные люди отряхиваются и идут дальше, шаг за шагом, изо дня в день.
Герои всегда одни. Он же не был один.
Жизнь повернула странно: ему писал теперь не только Ши Линь, но и Чэньшэ, лишь положивший тем своим сообщением начало, и Чэньбо, потихоньку возвращающийся в норму, и Чуньгуан, с которым они внезапно спелись на почве едкости характеров, и Инцзы, заботливая сверх всякой меры, и даже Синьшэн, всерьез заказавший ему реставрацию старинной флейты, найденной им в гробнице, – с разрешения главы раскопок, конечно, и с подписанием кучи бумаг. Линлань тоже заглядывала чаще, будто сломав наконец ту стену отчуждения, которая воздвиглась меж ними в подростковые годы. Заходили и Ючжэнь с Цю Сюхуа – через стену, а не через дверь, как все приличные гости.
Жизнь поворачивала и петляла, как извилистая река, но Цзисин не боялся, что течение выбросит его на мель: у него была работа. У него были друзья. У него была память.
Он хотел идти дальше – рука об руку со всем, что делало его собой.
* * *