Страница 9 из 42
Ели молча. Катерина на племянницу поглядывала украдкой, боясь спугнуть. Аленка вилкой шустро работала – видно, что сильно проголодалась. «Только за ушами трещит» – так всегда мама говорила, когда Катерина ела спешно и с аппетитом.
Мама пыталась помириться с Надей, когда только-только родилась Аленка. Накупила для внучки подарков. Катерина каждую вещичку как сейчас помнит: розовое платье с зайчиками, пять пар цветастых ползунков, юлу, неваляшку с огромными голубыми глазами, ворох фланелевых пеленок. Дальше забора несостоявшуюся бабушку не пустили, заплевали с ног до головы злыми словами еще от калитки. Она подарки тут и оставила, положила на траву – не Надя, так другие заберут.
Катерина теткой быть и не пыталась. У нее и сестры-то не было: слух один. Их развели, когда Катерине было столько, сколько сейчас Аленке. Всю жизнь от Надьки лишь косые взгляды получала вместо теплых родственных объятий.
И какая из Катерины тетка в тринадцать лет?
– Еще можно? – попросила Аленка добавки.
Катерина вынырнула из мыслей, подскочила к холодильнику.
– Творог будешь?
– Буду, – кивнула Аленка.
Катерина перемешала творог со сметаной – как кстати вчера у баб Мани купила, свеженькое, – посыпала сахаром, чтобы вкуснее было, поставила перед племянницей:
– Вот.
Села напротив, посмотрела на девочку уже смелее, внимательнее. На кого и похожа? Если закрыть нос и подбородок, так Надька Надькой. Катерина сестру маленькой не помнит, а ее детских фотографий не осталось. Наверное, у отца все. Но все же похожа Аленка на маму свою: такие же круглые глаза и высокий лоб. Только волосы светлые. В их роду светлых ни у кого не было. Видать, от столичного папы достались, вместе с тяжелым подбородком. А ушки бабушкины – аккуратные, маленькие. Была бы бабушка жива, даже такой мелочи бы обрадовалась. Но ни бабушки, ни дедушки, ни мамы, ни папы нет у Аленки. Остались друг у друга племянница и тетка, друг другу ненужные, друг другу лишние, друг другу навязанные. Одна молодая, легкая, ни к чему не прикипающая. Вторая крошечная, но уже с горем на плечах. И так жалко стало Катерине Аленку, так жалко. И себя чуточку тоже.
– Давай доедай, и мыться пойдем, – сказала она как можно ласковее.
Девочка ложку отложила:
– Мне нельзя.
– Почему? – удивилась Катерина.
– Птичка не разрешила. Только поесть и поспать мне сказала.
Катеринину жалость как водой смыло.
– Опять твои дурацкие птицы!
– Они не дурацкие! – нахмурилась Аленка. – Спать пойду. С тобой мне тоже разговаривать не разрешали.
Катерина брякнула сковородой о раковину, воду включила, кран зашумел. Остервенело драила посуду, чугунную сковородку аж до блеска натерла. Когда закончила, обернулась – девочки на кухне не было. В коридор выглянула: Аленка спала на деревянной лавке, ноги поджала – лавка короткая, – грязные руки под щеку сунула.
Катерина подошла ближе, перед девочкой на колени встала, немытые волосы с лица убрала, зашептала:
– Ой, баиньки-баиньки, прибегали заиньки. Спит ли ваша девочка, девочка-припевочка.
Заплакала – опять маму вспомнила, это она ей перед сном колыбельные пела. Убаюкивал ли кто Аленку? Знала ли колыбельные Надька? Катерина положила руку девочке на лоб. Аленка скинула ее и забормотала:
– Не надо… Птицы… Заклюют…
«Опять эти проклятые птицы!»
А потом полил дождь. Встал перед дверью стеной – на улицу носа не высунешь. Всей своей мощью прижал траву к земле, побил листья на деревьях, громко колошматил по крыше. Все живое спряталось – теперь дождь по улицам гуляет, теперь он тут хозяин.
Катерина знала, что деревенские бабульки ему радуются, сидят по окнам, улыбаются, нахваливают: «Ох, наконец-то ливануло!» Дождя три недели не было – ботва и на моркови поникла, и картофельная упала. Деревенские дети ждали у дверей, когда чуть стихнет, чтобы сесть на велосипеды и с веселыми криками исследовать глубину луж.
В доме похолодало. Катерина забралась на кровать под плед. К ней неожиданно Аленка прибрела. Маленькими пальчиками теребила подол грязного платья.
– Помоешь меня? – попросила девочка.
– А птицы разрешат? – вырвалось у Катерины, а сама плед откинула тут же, ноги с кровати спустила. Себя ругала: «Тьфу, дура! Не могла смолчать! Попросил ребенок помыть – радуйся и мой!»
– Дождь, – смутилась Аленка. – Они спрятались. Не видят меня. Не узнают.
Катерина нагрела воды, налила в таз, намыла Аленку прямо посреди кухни – баню некогда истопить, вдруг не успеет до конца дождя, а там опять «птицы помешают». Окна на всякий случай зашторила. «Дожили! – злилась Катерина, натирая Аленку мочалкой. – Птиц боюсь». Девочка покорно подняла руки, чтобы ей намылили подмышки. «В шесть лет я уже сама мылась, а тут точно кукла», – думала Катерина, поливая Аленку из ковшика.
Вытащила из таза, поставила на пол, укутала полотенцем и легонько приобняла – приятное чувство. Аленка чистенькая, румяная, розовая. Волосы еще светлее стали. Глаза заблестели. Красивая. «Нет, не в Надьку она, – решила Катерина. – Не в Надьку – лучше».
Грязное платье выкинула. Выдала Аленке свою пижаму. Она ей велика, пришлось рукава и брючины закатать – все лучше старого наряда.
– Пойдем под одеяло лежать, – неожиданно попросила девочка.
Забрались под плед. Аленка к Катерине прижалась крепко-крепко. Хорошо. От Аленкиной головы приятно пахло мылом. Катерина вдохнула макушку племянницы и почувствовала, как по телу тепло разливается. Любовь? Аленка принялась наглаживать живот Катерины: три раза по часовой стрелке, два – против, три по часовой, два – против. Приговаривала при этом:
– Когда птицы меня заберут, ты плакать будешь, звать меня будешь. Я поднимусь высоко и тебя не услышу. Птицы кричать станут, голос твой заглушат. Ты тогда живот береги. Когда он наполнится, и печаль твоя уйдет, перестанешь по мне скучать. Прилетит к тебе аист, постучит клювом, принесет радость. С ней и забудешь про меня.
Катерина слушала Аленкины слова как сказочку. Слушала и засыпала. Засыпая, думала: «Вот бы дождь бесконечно лил, до конца жизни, чтоб смолкли птицы навсегда, чтоб не было их, чтоб можно было когда хочешь обниматься».
К вечеру дождь перестал. Объятия разомкнулись.
Утром вышла Катерина во двор и принялась пшено разбрасывать. Летели золотые шары во все стороны: направо летят – в лопухи попадают, налево – об забор бьются, прямо – падают на землю.
– Ты что делаешь? – Аленка выскочила из дома, повисла у Катерины на руке. – Не надо!