Летняя почта

Настасья Реньжина. Птицы заберут меня

Сестра Катерины умерла во вторник. Смерть не внезапная – долго болела. Катерина к ней не ходила: в самом начале болезни пробовала сунуться – сестра прогнала. Больше и не пыталась.

Сразу после похорон нагрянула служба опеки в лице Натальи Александровны с племянницей Катерины Аленкой.

– Екатерина Петровна, – сказала Наталья Александровна, – возьми пока девочку к себе. Что ей по детдомам скитаться? А мы как приемных родителей девочке подыщем, так сразу и заберем. Ты же не будешь опеку оформлять?

Последнее не вопросом прозвучало: и так понятно – не будет.

Катерина глянула на Аленку. Шестилетняя девочка жалась за спиной Натальи Александровны. Платье грязное, лицо чумазое, сама смотрит в пустоту. Катерине вдруг племянницу, с которой она никогда не общалась, не нянчилась, жалко стало. С сестрой они далеки были, хоть и жили на одной улице: но в гости друг к другу не ходили, встречаясь – не здоровались, взгляды отводили. Как родители много лет назад разошлись, дочек меж собой поделили, так и любовь сестринская вдребезги. Одна к отцу ревновала, другая – к матери. И даже когда родителей не стало, сестры не сошлись.

– Да куда мне… – начала было Катерина.

– Вот и я думаю – куда, – понимающе кивнула Наталья Александровна, неловко потрепав Аленку по голове. – Ты вон только в университет поступила. Какой курс? Первый кончила? Не волнуйся, к сентябрю родителей Алене вашей найдем. Может, папаша еёный, этот, из столицы, вдруг объявится. А может, кто из дальней родни заберет. Есть у вас кто?

Катерина пожала плечами.

– Да заберут к концу лета, не боись. Девочка она так-то хорошая, тихая. Умыть бы только – пряталась в подполе, пока мамку-то хоронили, так и красоту свою покажет. Да, Аленушка? Мне ее просто оформлять в детдом не хочется. Это столько волокиты: документы заполнять, машину в район вызывать, ждать, звонить… Оно мне надо? Вот и я так думаю, что нет.

В деревнях свои порядки, все меж собой решают в обход правил. Как удобнее, а не как полагается.

Наталья Александровна оставила Аленку на пороге:

– Ну, дальше без меня разберетесь.

Катерина окинула взглядом домик, в котором когда-то жила с мамой, а теперь приезжала только на лето. Для дачного он еще сгодится, для постоянной жизни – нет. Печка прохудилась: едва затопишь, весь дым в комнату. Старые половицы скрипели от легких шагов, стонали от ветра стены, гудел шифер. Удивительно, как быстро может состариться дом без хозяина – загрустил, осунулся. Но он для Катерины все еще был уютным, теплым. Если захотеть, можно почуять запах пирожков или жареного лука – она обожала этот аромат. С утра до вечера Катерина держала окна распахнутыми – пусть деревенский ветер гуляет, где ему вздумается. Теперь же она пыталась оценить: а сгодится ли дом для того, чтобы в нем жил ребенок, хоть и временно.

Не сгодится. Не приспособлен.

Катерина, повернувшись к Аленке, пыталась подобрать слова, растерявшись, отыскала одно:

– Проходи.

А племянница на стену уставилась и ни шагу.

– Чаю хочешь? Или голодная? Могу яичницу пожарить.

Аленка молчала.

Катерина растерялась. Не знала, как с детьми обращаться. Понимала: у ребенка горе, мать потерять не шутка. Но ей как с этим горем совладать? Катерина попыталась понять, а что она сама чувствует: как-никак, сестры не стало. Почти ничего. Кро-ошечная тоска в самой глубине еле-еле шевелилась, говоря, что совсем наплевать не получится. У Аленки другое горе – большое и страшное. Катерина закрыла глаза, вспомнив, как страдала, когда ее мамы не стало. Сердце заныло. Девочку захотелось обнять, прижать покрепче – не решилась, не знает, как племянница к такому отнесется.

– Пойдем? – сказала она ласково, с улыбкой.

Аленка словно не слышала.

– Ну, захочешь, приходи.

Аленка в дверях простояла до вечера. Катерина шуршала по дому: мела полы, трясла половики, вытирала пыль. День уборки – суббота, сегодня понедельник, но нужно было себя чем-то занять, не стоять же напротив девочки, не повторять раз за разом – пойдем да пойдем.

За окном – лето, зовет к себе яркой листвой, смехом ребятишек, пением птиц, перекрикиваниями соседей. Катерина захлопнула в сердцах окно: до листьев ли, до солнца ли, до веселья ли, когда чужая ей девчонка торчит в дверях, будто к порогу приросла, таращится в никуда бычьим взглядом – и что с ней делать, непонятно.

Она застелила Аленке постель, выбрала самое цветастое белье, чтобы яркие сны снились. Девочка спать не пошла, пропустив все просьбы Катерины мимо ушей. «Волоком ее, что ли, тащить?»

– Кровать там! – сказала Катерина девочке, указывая на спальню.

Легла, лишь изворочалась, прислушиваясь, не шевелится ли Аленка, не отрывается ли от дверного косяка, не идет ли в спальню. Тихо в доме, лишь ветка сирени осторожно скребется по стеклу. Не уснуть Катерине. До того ли, когда ребенок в дверях застыл? Неловко, некомфортно и стыдно. Нет, не знала Катерина, как с племянницей совладать. Решила, отведет ее завтра в опеку, скажет: «Заберите, пожалуйста, я не справлюсь».

Ворочалась-ворочалась, слушала-слушала тишину дома – уснула, наконец, – сколько можно маяться.

Посреди ночи подскочила на кровати, как от кошмара. Протерев глаза, различила в полумраке силуэт. Щелкнула ночником – над ней Аленка склонилась, глаза, карие, огромные, расширились от страха.

– Птицы прилетят, заберут меня, – прошептала девочка.

Катерина судорожно схватила племянницу, чтоб убедиться: перед ней живой человек, а не морок. Теплая рука дернулась, вырвалась.

– Не трогай меня, а не то тебя птицы заклюют.

– Давай спать, Аленка, – прошептала Катерина, надеясь, что и впрямь послушается ее девочка, ляжет на кровать, уснет.

– Птицы меня заберут, – повторила Аленка. – Слышишь? Кричат. Зовут меня.

Катерина, от страха натягивая до подбородка одеяло, прислушалась. В доме – тихо. На улице – тихо. Даже филин не ухнет.

– Иди спать, – снова попросила Катерина племянницу.

Но той уже не было в комнате – бесшумно упорхнула.

Катерина проснулась – никогда так рано не вставала, вышла из спальни: Аленка так и застыла в дверном проеме. Спала, не спала – кто ее знает.

– Завтракать будешь?

Аленка взгляд отвела.

– Да гори оно все! – махнула Катерина.

Наспех умылась, оделась, позавтракала, схватила Аленку за руку и потащила на улицу: в опеку, вернуть. На что ей такая обуза? Аленка уперлась, не давая открыть дверь.

– Там птицы. Меня украдут, тебя заклюют. Тебя заклюют, меня украдут.