Страница 6 из 42
дника и окрошки, квашеной капусты, луковых и кабачковых оладий, молочных и творожных запеканок, пирогов, сбитней и компотов. Нахваливала Софья Аркадьевна свое прошлогоднее приобретение – мультиварку и аэрогриль, – и как она без них раньше обходилась? Запеченных овощей притащили, куриных ножек, копченого мяса, свежего хлеба, блестящей, красной, одна в одну черешни и мелкой желтой, Софьи Аркадьевны. Кто-то и поздней клубники нарвал, у кого еще вызревала. Все свое, из хозяйств, из садов, из огородов. Без меры они ели и пили, сплошным жужжанием восклицали и расхваливали угощения. Громко жевали, шмыгали носами, подкладывали, подливали. Подергивалось пламя свечей по столу, скрипели приставленные друг к другу скамьи, звенели ложки, вилки, стаканы. Во главе стола восседала на табуретке тетка, евшая много, но молча. На другом конце также молчала, но ничего не ела Марина.
Ася сидела ниже, у кромки воды, спиной к праздничному гулу. По реке уже скользили отражения первых звезд. Подмигивали они Асе, выспрашивали, не передумала ли она пустое дело свое. Сумерки густели, надвигалась ночь. Выкатился повыше ущербный месяц. Плыли по его пути на воде голоса, и звезды, и лепестки таволги.
– Был ли маков цвет, был ли розы цвет?
Был ли красен свет, был ли бледен свет?
Все, что знал, прошло, что любил – забыл,
Будто мой июнь весь процвел, проплыл.
Одна песня перемежалась с другой. Веселые и горестные, поднимались они над столом.
– Ой, по берегу любимый мой идет,
Ой, он мне ромашек беленьких нарвет,
Пробежимся мы по луговой росе,
Песни мне споет да о моей красе!
Пели и ели деревенские, выжидая теткиного часа.
– Вила, вила, да завивала,
Да на судьбу себе гадала,
Как у березки долгие косицы,
Как любовь долга да у девицы.
Как у реки нет ни конца, ни края,
Так и судьбу себе совью да загадаю.
Долго не затихали перекаты песен, но все же смолкли. Обернулась Ася, сжалось, замерло ее сердце. Тетка поднялась из-за стола, подала знак Марине. Так и не разобралась Ася, как удавалось тетке разных гостий своих к ночи сводить в повторяющийся образ: тоненького белого цветка, тянущегося к реке. Пошла Марина мимо Аси, к камню, про который тетка ей объясняла.
Камень тот возвышался на равном расстоянии от обоих берегов. И с закрытыми глазами виделся он Асе, навсегда под веками запечатлелся. Кто и как вымерял середину реки, откуда принес, отчего определил камню сверкать серой макушкой именно здесь? Не родился ли он вместе с теткой, не укрепился ее силой и страхами? Не об него ли спотыкалось время, заканчивался июнь для Аси и для Марины?
Марина запела выученный мотив. Совсем иначе звучала правильная песня, и подхватили ее деревенские стройным хором. Завывали за столами бабки и дедки под предводительством Софьи Аркадьевны.
Тетка разрез
а
ла реку, не оскальзываясь. Без всплеска двигалась она за Мариной. Отражением убывающей луны плыла под водой за ними Ася. Солнце за день вдоволь напитало ее теплом, и речная прохлада теперь не пугала. Безмолвно звала Ася тех, кто мог бы помочь: «Не бойтесь, не бойтесь. Еще разочек выпал нам». И они услышали, согласились, подхватили песню Марины и понесли по воде плеском, утраченными шепотками прежних гостий.
Подол платья быстро напился речной воды, облепил ноги, сковал движения. Оступалась Марина, взмахивала руками в поисках опоры, но течение лишь подталкивало ее вперед. Подобрала она повыше мокрую ткань, встала на камень. Потопталась на нем, с тоской глядя на берег. Искала взглядом она тетку, чтобы подбодрила, подсказала, что все верно Марина делала.
Но тетка уже набрала воздуха в грудь и погрузилась в воду. Так она смывала все, что на нее собралось за июнь – ненавистный ей месяц лета: старость, немощь, злость, зависть, прошлое, налегающее с большей силой каждое солнцестояние. Сливалась тетка с течением, чтобы выйти обратно чистой, гладкой, молодой.
Некому было поддержать Марину. Волосы Аси превратились в струи воды, река звала ее опуститься на дно, где сестры, где тьма, где покой. Но следила она, как и тетка, из-под дрожащей поверхности, неотрывно смотрела. Сняла Марина свой головной убор, опустилась на корточки, осторожно положила венок на воду и, придерживая рукой, наклонилась к цветам. И вгляделась, чтобы разобрать, что откроет ей вода, какую судьбу предскажет.
Круг таволгиной пены приподняла седая теткина голова, сверкнули белесые, почти мертвенные глаза, клацнули от нетерпения зубы. Вцепилась тетка в шею Марины, дохнула заклятием, о котором гостья не ведала, которое не записала ни от руки, ни в телефон свой:
– По реке жизнь цветком поплывет,
Повернет у реки верный ход.
Там, где солнце ушло прежних дней,
Все вернется с красою моей.
Безропотно ушла в свой черед под воду Ася под зачин заветных строк, утянула ее тетка под воду. И разгладилось, побелело, порозовело старушечье лицо.
– Поменяемся нынче судьбой,
И сомкнется вода над тобой.
«Ой», – длился отзвук над поверхностью воды. И вышла из реки тетка, полногрудая, юная, стройная, с золотыми волосами, разметавшимися по спине, коснулась всех деревенских, выстроившихся в ряд за благословением. Получили они от ее вновь обретенной молодости. Запустился год заново. Потекла вода в реке вспять, унося с собой Асю и хоровод теткиных гостий, отданных июньской ночи прежде.
Но Марина закричала. Вопль ее сбил хор на берегу, заглушил дурман заговора. Свился с ним вскрик тетки, захлебнулся в поднявшихся брызгах. Тянула Ася тетку за волосы, рвала венок. Бледные руки помогали ей, десятки рук, переплетенных, текучих и неуловимых. Тщетно билась тетка в их хватке. Поглощала река ошметки цветов.
– Ты сплела этот венок! Сама сплела! Себе сплела на погибель! – кричала Ася и наслаждалась ужасом в прозревших теткиных глазах.
Венок поддался, разорвались стебли, истошно завизжала тетка.
Марина задом сползла с камня. Кашляла, растирала шею и грудь. Плюхнулась в воду, поплыла. Со стонами и плачем дергались на берегу деревенские, старухи метались вдоль воды, а старики подальше, у зарослей таволги. Не пускала их река унести ноги.
Упала Марина навзничь, раскинула руки по земле. Снова зашлась кашлем. Поодаль от нее выбиралась на берег тетка. Вместе с каплями воды слетали с нее белыми лепестками одежда, волосы, кожа, рассыпались в прах кости.
Подул любопытный ветерок, и не стало тетки. Забрал он и тех, кто по теткиному слову жил. Задержалась чуть дольше прочих Софья Аркадьевна.