Страница 38 из 42
– Плохая была идея полоть босиком, – с трудом сдерживая слезы, выдавила Дуся.
Она понимала, что Юре ее ничуть не жаль и это его внимание лишь очередной повод позлорадствовать. Но выражение его лица мгновенно сменилось, и Дуся почувствовала участие и заботу, только вот не знала, верить ли им или опасаться, настороженно ожидая новой обидной усмешки.
– Дай посмотрю. Надо вынуть жало, – голос его звучал уверенно.
Юра невозмутимо присел рядом и потянулся к ее стопе. Дуся отдернула ногу.
– Не надо. Я сама справлюсь, – расстроенно буркнула она и уставилась на больную пятку.
– Ну как знаешь. – Юра махнул и пошагал на «свою» часть двора.
– Ну как знаешь, – дергаясь и кривляясь, почти беззвучно повторила ему в спину Дуся.
Удалив жало и промыв опухшую ступню, несчастная Дуся еще больше расстроилась, взглянув на часы и осознав, что пора снова доить коз. Она взяла бидон и направилась к сараюшкам. Злая Верка будто готовилась к ее приходу, выжидая у порога в козлятник. Дуся настороженно вошла. Верка не двигалась и даже дала себя подоить. Белочка, как и всегда, вела себя спокойно и пыталась лизнуть Дусю в лицо. Когда Дуся управилась и вышла из загона, Верка, нервно топая, медленно направилась за ней. Стоило Дусе приоткрыть калитку, коза тут же разбежалась и ударила рогами в трухлявое дерево. Дуся попыталась сдержать натиск, но Верка оказалась сильней и проворней. Она снова и снова разбегалась и била рогами, а Дуся никак не могла справиться с деревянной задвижкой одной рукой. В последний момент коза все-таки вырвалась на свободу, пихнув Дусю в бок, – та запнулась о кирпичный порожек и полетела на землю, выронив тяжелый бидон с молоком.
– Такой фееричной битвы я еще не видел! – азартно выкрикнул Юра, наблюдая, как молоко растекается по песчаным дорожкам и впитывается в землю.
Дуся развернулась и осталась сидеть на земле, осматривая свои содранные в кровь колени. Она не смогла больше сдерживаться и расплакалась, растирая слезы по щекам выпачканными ладонями. Юра мигом перепрыгнул через перегородку и поспешил загнать козу в загон, попутно грубо, но по-свойски ворча на нее. Затем он поднял бидон, повесил его на заборчик и помог Дусе подняться и сесть на лавку.
– Ты, наверное, считаешь меня недотепой? – выдавила она сквозь всхлипывания.
– Да нет… С чего ты взяла? – Юра пожал плечами, будто не понимая, о чем она.
– Ну конечно, я же вижу, как ты надо мной смеешься! Да, у меня ничего не получается, все из рук валится! – Дуся сама удивлялась, как слова опережают ее мысли; в другой раз она бы не заговорила с ним так, не откровенничала и уж тем более не показала бы своих слез. – Я думала, что должна приехать в дом бабушки и дедушки, что это такой знак для меня: теперь этот дом точно дар мне от них. Я думала, что смогу успокоиться и мысленно попрощаться с бабушкой, попросить у нее прощения за то, что не приезжала все эти годы. Но я ошиблась. Ни бабушка, ни дом не могут меня простить. Это место ненавидит меня! Наверное, оно впитало обиды бабы Евдокии и мне не следует тут оставаться… Я не прижилась… Мне лучше вернуться в город… И ты тоже был прав: сельская жизнь не для меня. Я не справилась…
Она подняла опухшее от слез лицо и приготовилась к новой Юркиной шутке. Но он смотрел на нее с заботой и сочувствием.
– А может, ты расстраиваешься раньше времени. – Он смел ладошкой пыль с лавки и присел рядом. – Ты просто еще не привыкла, не полюбила это место и сам дом.
Она непонимающе смотрела на Юру.
– Я люблю этот дом, – будто уверяя саму себя, произнесла Дуся. – Я приезжала сюда на каникулы, когда была маленькой. И здесь жили мои бабушка и дедушка. Я люблю этот дом.
Она нерешительно закивала.
– Знаешь, – продолжал Юра, – у каждого дома есть сердце. Эту истину нелегко понять, когда провела в городе большую часть жизни, совсем в другой атмосфере и обстановке. Тут все по-другому. Дом оживает, когда ты его любишь. И все вокруг него оживает и помогает тебе. Дело спорится, сад цветет, животные чувствуют тебя и слушаются. А если что-то делаешь не так, поступаешь не так, как завещано этим местом, оно обязательно скажет об этом, намекнет, найдет способ поругать за неверные шаги. Ты пока не научилась любить свой дом. Но ты сможешь, Евдокия, ты вспомнишь, как это…
– Хочешь сказать, что в детстве я любила этот дом, а теперь разлюбила? – Краснея, теперь уже от гнева, Дуся посмотрела на него. Она снова жалела, что доверилась и разоткровенничалась с Юркой.
– Я ничего такого не говорил. – Он выставил перед собой ладони, будто приготовившись обороняться. – Не злись на меня. Я все-таки твой сосед и добра тебе желаю.
– Ага, как же! Заметно!
– Зря ты так, Евдокия. Я вот хотел тебя вечером на реку пригласить…
– На реку? – Дуся тут же вспомнила недавние фото, где они у костра с Юркой и дедушкой жарили рыжики, нанизанные на смоченную в реке ветку орешника.
– Да, на реку. Посидим у костра, повспоминаем детство, отдохнем, в конце концов…
Дуся протяжно выдохнула, снова взглянула Юрке в лицо и кивнула.
– Ладно. Хорошо. Я приду.
В этот вечер Дуся зачем-то слишком долго красовалась у трельяжа, крутилась, разглядывала себя. Долго выбирала, что надеть: ей хотелось пойти в сарафане, но она переживала, что замерзнет или что ее замучают комары. В джинсах и майке она себе не нравилась: ей казалось, что майка слишком облегает ее бока, а джинсы визуально увеличивают бедра, скрывая ее стройность и женственность. Но она все-таки сделала свой выбор в пользу джинсов, прихватив еще кофту и спрей от насекомых.
Юра сидел недалеко от берега, соорудив небольшой костерок и оградив его с четырех сторон кирпичами. На недлинных шампурах он жарил мясо с луком и помидорами. Едкие запахи костра перемешивались с невероятными ароматами жареной свинины и овощей – Дуся поняла, как она голодна. Юра встал, намереваясь сходить к реке и набрать воды в бутылку, чтобы ополаскивать руки. Отвлекшись от костра, он наконец заметил Дусю.
– Привет, – взволнованно произнес Юра.
Дуся улыбнулась и скованно помахала ему, присаживаясь на полено.