Страница 37 из 42
– Перебьются, – раздраженно буркнула Дуся и потащила мешок с кормом обратно в дом.
На водокачке унизительная беспомощность и криворукость Дуси продолжала проявляться во всей красе. Юра, объясняя ей, как пользоваться местными благами, попросил подкатить бидон ближе к короткой, торчащей из деревянного сооружения трубе и, нажимая на рычаг, качать воду, пока она не заполнит бидон до внутренней метки у горла. Дуся набрала побольше воздуха в грудь и приготовилась потрудиться.
– Подожди, я все-таки покажу. – Юра потянул ее за локоть, чтобы Дуся уступила ему место. – Смотри сюда. – Он указал на трубу, и Дуся машинально наклонилась, доверившись просьбе.
Когда Юра нажал на рычаг, вода меткой ледяной струей хлынула Дусе в лицо. Та от неожиданности зажмурилась, отступила и, потеряв равновесие, плюхнулась. Юрка снова хохотал.
– Ой, шланг забыл присоединить, – с театральным беспокойством замотал он головой и снял с крюка сбоку резиновый шланг.
– Ты вообще, что ли?! – Завопила Дуся, краснея от злости и обиды. – У тебя ум есть?!
«Мышцы накачал, а мозгов как не было, так и нет! Придурок ушастый», – добавила Дуся, только уже про себя.
– Ну-ну-ну, что ты, – с наигранным дружелюбием продолжал Юра, помогая ей подняться, – Я ж не думал, что ты прямо к крану наклонишься…
Дуся не могла дождаться, когда они закатят бидон с водой в дом и она распрощается с Юркой, спрятавшись от него «на своей половине». Обдумывая утренние происшествия, она все больше убеждалась в том, что улыбчивый и юморной сосед выводит ее из себя. В придачу собственная неумелость и недогадливость оборачивались для Дуси позором и поводом для новых насмешек.
Но прятаться вечно она не могла. Каждое утро и по вечерам полагалось кормить коз и чистить козлятник – и история повторялась. Вредная Верка бесилась, упиралась рогами в калитку, в забор, кидалась на Дусю, сбивая ее с ног. Дуся злилась и краснела, психовала и кричала на коз, топала ногами как маленькая и сетовала, что в следующий раз возьмет прут и отхлестает негодницу по кудрявым бокам. Юрка выглядывал со своей половинки двора и отмерял новые ехидные шутки. После козлятника они шли за водой, где у Дуси то не хватало сил нажимать на рычаг, то неподходящая обувь подводила ее, и Дуся поскальзывалась на влажной глинистой земле, которая от постоянно пролитой воды напоминала мерзкий земляной каток, – только и держись, лавируй на текучем полотне. Юрка снова смеялся и подшучивал, Дуся злилась и краснела. После похода на водокачку она завтракала, отправлялась в магазин или во двор полоть грядки, подрезать сухие ветки на пышных смородиновых и малиновых кустах и убирать территорию. Хорошо, когда Юрка был занят своими делами или уезжал на смену, тогда она уверенней расхаживала по двору, не боясь собственных ошибок и злоключений, сыпавшихся на нее от неумелости и непривычности к сельской жизни. Но иной раз, когда сосед был свободен, он, опершись на перегородку у крыльца, умильно наблюдал за ее неудачами, выкрикивая советы или слова сожаления, в которых звучала колкая ирония и неприкрытая издевка.
Дуся и сама прекрасно понимала, что не справляется, и уже ловила себя на мысли, что зря решилась приехать в бабушкин дом, – не ее эта жизнь. От ранних подъемов Дусю весь день клонило в сон. К скромному быту было сложно привыкнуть: ни телевизора, ни микроволновки, только дурацкое радио, которое, точно проклятое, включалось посреди ночи… Точнее, ранним утром, когда следовало кормить коз. Козы эти тоже надоели ей хуже горькой редьки! Дуся еле сдерживала слезы, пытаясь покормить их и почистить козлятник. Она и не думала, что так возненавидит животных. Дусина одежда тоже мешала счастливой сельской жизни. Балетки были скользкими для водокачки, а во дворе в них набивался песок. От маек и сарафанов на солнцепеке у Дуси сгорели плечи и шея, и кожа начала облазить и чесаться. В тугих приталенных джинсах было неудобно полоть грядки и возиться во дворе с мелкими делами. Но другой одежды у Дуси не было. Родители обещали приехать только в конце августа, тогда они свозили бы ее в город и она купила бы все необходимое – теперь она знала, что ей нужно. Но это будет только в конце лета, а пока придется перебиваться тем, что есть, ведь телефон она утопила в бочке с водой и не могла даже позвонить им. Злосчастная бочка – она первая будто бы хотела избавиться от Дуси. Да, дом не желал принимать девушку и заметно сопротивлялся ее визиту. Каждую ночь Дуся просыпалась от скрипа половиц, ритмичного стука в стену или топота. Порой утром она замечала, что плед сдернут с кресла и находится в углу комнаты, а однажды она нашла его в спальне за шкафом. Ее обувь тоже часто оказывалась разбросанной по разным комнатам. А убираясь, Дуся нашла под кроватью и под диваном по два блюдца. Они были пустые, но ей сразу же вспомнилась строчка из бабушкиной записки:
«…Прошку корми молоком и сахаром, иначе он шумит по ночам, безобразничает».
Не веря в собственные предположения, Дуся наполнила миски молоком и сахаром. И к ее ужасу, на следующее утро они оказались пусты.
Неужели в доме и правда обитал домовой – или барабашка, как сказал Юра? Или это сам дом будто ожил и по-своему хозяйничал, незримо транслируя Дусе важные наставления и уроки? Как бы ни было, Дуся понимала, что дом ощутимо был против ее присутствия. И только один Кузя – старый лохматый пес – вилял хвостом, провожая ее взглядом, когда Дуся носилась по двору; сипел, пытаясь радостно залаять, когда она выносила ему миску с едой; послушно присаживался у ее ног, когда она отдыхала на лавке после прополки и поливки грядок.
– Неплохо-неплохо, – послышалось за спиной у Дуси, когда она, согнувшись в три погибели, полола морковь.
Увлеченная своими беспокойствами, она не заметила, как Юрка вошел на «ее половину». Она резко выпрямилась и обернулась, прикрывая оголенную поясницу запачканными ладонями, будто он увидел слишком много.
– Тебе чего? Чего шастаешь в моем дворе?
– Вот, чайный гриб тебе принес.
Он поднял трехлитровую банку, наполненную янтарным напитком и покрытую марлей. Над поверхностью пойла слоистым островком колыхался чайный гриб.
– Выглядит гадко, – скривилась Дуся, бросив неодобрительный взгляд на жилистый слоистый «блинчик» в банке, и тут же вскрикнула.
Она бухнулась на морковную грядку и схватилась за стопу. На мягкой земле, где она только что стояла, отпечатался ее след, на котором съежилась погибающая пчела.
– Ух… Больно, наверное. – Юра покачал головой, изображая наигранную тревогу.