Страница 35 из 42
Экран погас, телефон больше не включался. Расстроенная Дуся завернула его в полотенце и положила на окно в надежде, что он просохнет и снова заработает. Она бросила гневный взгляд на бочку с водой, с нервным размашистым хлопком отправила алюминиевую крышку на место и уселась на табуретку.
«…Прошку корми молоком и сахаром, иначе он шумит по ночам, безобразничает»,
– перечитала Дуся.
– Странно… Мама мне тоже не рассказывала, что еще за Прошка… – задумчиво произнесла она и позвала, надеясь, что кот или щенок – кем ни был этот Прошка – откликнется. – Проша, Проша, Проша! Ко мне, ко мне… Проша…
Никто не откликнулся, но где-то в спальне будто заскрипели половицы. Дуся замерла и прислушалась. Тишина еще секунду удерживала напряжение, как вдруг в стену что-то застучало.
Ноги понесли Дусю вон из дома, опережая ее мысли. Она как ошалелая вылетела на крыльцо, судорожно запирая дверь веранды.
– Добрый вечер, – вежливо пробасил широкоплечий парень.
Дом был разделен на две половины, и между двумя крылечками, бабушкиным и соседским, стоял как перегородка низенький заборчик. Крыльцо было местом, где они здоровались и изредка наблюдали за двориком друг друга. С крыльца Дуси хорошо было видно половину огорода, баню, курятник и навес, под который Юра складывал дрова. А с Юриного крыльца открывался вид на передний дворик и край палисадника, крохотный уличный душ, козлятник и сарайчик, в котором Дусин дедушка хранил лопаты, тяпки, грабли и ведра. Дальше же их дворы огибали правую и левую стороны дома и прятались каждый за своим палисадником и чередой сарайчиков.
– Добрый вечер, – испуганно и смущенно протараторила Дуся, выплевывая завиток волос, прилипший к губам.
Чувствуя неловкость, она посмотрела на незнакомца. Он был одет в запачканный джинсовый комбинезон и белую майку. Посреди крохотного пятачка у крыльца он рубил дрова, а теперь, обращенный к Дусе, замер, насмешливо разглядывая ее и придерживая топор на плече. Его черные неряшливые волосы разметались в стороны, смешно прилипая к ушам. Он тут же пригладил их ладонью, ненароком обнажая родимое пятно на правом виске.
– Юра? Это ты? – неуверенно произнесла Дуся и подошла ближе к заборчику.
Он хмыкнул:
– Узнала, значит. Давно ты в наших краях не появлялась, Евдокия.
– Давно. – Она вздохнула и стыдливо опустила взгляд.
– Думаешь, справишься? – С раздражающей усмешкой он кивнул в сторону Дуси, будто бросал ей вызов.
– С чем справлюсь? – Дуся негодующе пожала плечами, задрав свой курносый веснушчатый нос. Ей совсем не нравились ни его настроение, ни странная игривая предвзятость.
– С сельской жизнью-то справишься?
Дуся закатила глаза:
– Тоже мне, испытание нашел!
– Ну как знаешь. Но если помочь нужно будет, зови.
Юра снял пропотевшую майку и швырнул ее на лавку у крыльца. Ненароком девушка заметила обручальное кольцо, висевшее у Юры на груди на серебряной цепочке. Юра закинул цепочку с кольцом за спину, чтобы не мельтешила, когда он наклоняется, и снова принялся рубить дрова.
– Вообще-то, кое в чем мне нужна помощь, – выпалила Дуся и тут же замялась, сомневаясь, правильно ли посвящать посторонних в такие глупости. Быть может, ей это только показалось.
Юра остановился и выжидательно посмотрел на нее.
– Кто такой Прошка? Ты знаешь?
Он покачал головой.
– Мне показалось, что в доме кто-то был, – осторожно продолжила Дуся. – Кто-то ходил в спальне, пока я была в кухне. Я слышала скрип половиц.
– Наверное, мой кот, – догадался Юра. Ни намека на мистику. – Он часто забирался к бабе Евдокии через форточку на кухне. Она привечала его, угощала молоком, вот и приучила к дому… Ты гони его в шею, если надоедать станет. Он наглый, никого не боится…
– Нет, нет. Это точно не кот. Он выбежал, когда я зашла на двор. Я видела, как он уходил.
– Тогда кто же? – широко улыбнулся Юра, понимая, к чему она клонит.
– Бабушка написала, что в доме живет какой-то Прошка, но я никого не нашла. И еще кто-то сильно постучал в стену… Поэтому я испугалась и выбежала из дома.
– Хм, интересно. И что ты думаешь? Это призрак?
– Я не верю в призраков… – растерянно протянула Дуся, и дрожь в голосе заставляла усомниться в ее словах.
– Или домовой?
– Домовой? – Дуся впилась в него взглядом.
– Да, домовой. И наверное, барабашка. Ну раз он в стену стучал.
– Ты издеваешься? – воскликнула Дуся после небольшой паузы. – Да ну тебя, болван какой-то!
Юра захохотал. Дуся скривила лицо. Что-то в его образе невыносимо раздражало и одновременно казалось до смущения привлекательным. По-своему радуясь собственной шутке, фыркая и поглядывая на Дусю, Юра схватил топор и продолжил дело. Дуся, краснея, кинула на него гневный взгляд и сбежала в дом.
Бесшумно ступая, она снова обошла комнаты, боязливо заглядывая в шкафы и за шторы. В доме, кроме нее, никого не было. Она успокоилась, уверив себя, что причина странных звуков и скрипов – в старости дома и, возможно, в трещинах, которые незаметны глазу, но разрастаются внутри разрушающейся древесины.
В магазин Дуся отправлялась, стремительно минуя двор и не поднимая взгляда, будто сбег
а
ла с поля боя. Она все еще стыдилась усмешек Юры, злилась на его шутки и ругала себя за доверчивость и откровенность.
Но, вернувшись в дом, она снова почувствовала спокойствие и расслабилась. Вечер был завершен приятными хлопотами: Дуся навела порядок в кухонных шкафчиках; по-своему разложила купленные крупы, чай и масло и оставшиеся бабушкины скромные запасы; приготовила ужин и, открыв настежь окошко, наслаждалась птичьим щебетом, любовалась закатным небом и уплетала вареники с капустой.
Перед сном Дуся прошлась по залу, разглядывая бабушкину коллекцию фарфоровых статуэток в серванте, хрустальные салатники и бокалы, длинные ряды старых книг с пожелтевшими страницами и яркие открытки, которые Дуся отправляла бабушке, когда училась в школе.
На одной из полок стояло черно-белое фото в деревянной рамке: на нем бабушка и дедушка были еще молоды. Они сидели на лавке у крыльца. Дедушка приобнял бабушку за талию, а она положила голову ему на грудь. Они были такими счастливыми.
Дедушка умер несколькими годами ранее, и бабушка больше не была такой улыбчивой, как раньше. Нет, она не тонула в горе, держалась, но улыбка ее теперь выглядела то ли усталой, то ли тоскливой. Во взгляде застыло бесконечное переживание, оно же чувствовалось и в голосе.