Летняя почта

Ночью Мушка встретила нас на крыльце, бросилась было в ноги хозяйки, но вдруг отпрянула, зашипела на меня, выгибая спину. Видок, наверное, у меня был еще тот, раз даже кошка пришла в ужас.

– Поднимайся давай, бока уже все отлежала, – ворчала бабуля для виду. – Чай будем пить, с блинами. Да собираться нужно: зелени нарвать, огурчиков. Ты хоть помнишь, что завтра автобус?

Мои деревенские каникулы и правда подходили к концу, пора было возвращаться в город.

– Бабуль, а Светка не заходила? – поинтересовалась я, уплетая самые вкусные на свете блины с душистым гречишным медом.

– Это которая Светка? Босолапова, что ли? Не заходила.

Бабуля вытерла руки полотенцем, села за стол.

– Подожди, ты чего меня путаешь, – нахмурилась она. – Светка Босолапова два года как померла. Страшное дело: говорят, мужик ее прибил. Сожитель. Не то ножом пырнул от ревности, не то придушил.

Я отставила кружку, обвела пальцем розочку на клеенке. Вспомнился подбитый Светкин глаз.

– Так что ж это, я целый день с мертвой гуляла?

– Может, и так. На свете всякие чудеса бывают. – Бабуля взяла блинчик, свернула его в аккуратный треугольник, проделала то же самое со вторым и кивнула мне на них. – Помянем добрым словом.

– Помянем.

Издалека казалось, что в окнах горит свет. Я выдохнула было: мало ли что говорят, – но свет оказался лишь отражением солнечных лучей. Бело-голубая краска сползала с наличников старой кожей, бесстыдно голые окна слепо пялились в проулок: ни тюля, ни цветов в горшках. Светкин дом явно не был жилым.

Я подошла к покосившейся калитке, заглянула во двор, заросший до непроходимости. Крыльцо усыпано сором, на двери – ржавый замок. Словно и не поднималась я на веранду пару дней назад.

– Как же так, Светка? Как же так…

Нарушать мертвую неприкосновенность двора не хотелось. Я развернула чистое кухонное полотенце, повязала его на круглый столбик калитки, сверху положила пару блинчиков. Постояла в нерешительности. Нужно было что-то сказать – но что? Прощаться всегда тяжело, прощаться с ушедшими – вдвойне тяжелее.

Чуть в стороне, на ограде, кулем висел грязный мешок. Я присмотрелась: да это же мой рюкзак! Должно быть, последний привет от Светки.

– Спасибо, и светлая тебе память, подруга.

Битву за уменьшение числа огурцов, молодых кабачков и зелени я, как всегда, проиграла. Хорошо хоть, черед банок с малосольными огурцами и вареньем наступит позже.

С трудом протиснувшись в автобус до вокзала, я заняла пятачок пространства в хвосте, чтобы не мешаться в проходе. Народ в воскресный день всегда устремлялся в город: кто на рынок, кто, как я, на межгород. Стайка подростков, шумно гомонящая рядом, видимо, ехала до Гавриловки – купаться. За ними стояла девушка, рыжие волосы собраны в хвост, и одета, несмотря на жару, в черный брючный костюм.

Я всмотрелась, ища знакомые черты. Вроде похожа: крупный нос, круглое лицо…

На выезде из деревни девушка протиснулась к выходу, мы оказались рядом.

– Наташа, ты?

Рыжая повернулась. В зеленых глазах, кажется, мелькнула тень узнавания.

– Я Аня, помнишь? – заторопилась я, чувствуя, как автобус притормаживает. – Антоху на днях видела, все на рыбалку зазывал. Ты, значит, брата навещала?

Она прищурилась, вместо улыбки – опущенные углы губ.

– Издеваетесь? – зло бросила она, почти с ненавистью. – Антон год как умер: утонул.

Дверь тяжело, со скрежетом распахнулась. Наташа выскочила на улицу, утерла глаза и почти бегом устремилась по улице. Рыжий хвост заметался в такт движениям.

Автобус с утробным гулом заползал на очередной подъем. С макушки холма ненадолго открылся вид на игрушечные избушки деревни, затем мы спустились к Гавриловке, проехали мимо поворота к карьеру.

– До свидания, Неверленд! – шепнула я всему, что оставалось за спиной, и отвернулась от окна.