Страница 93 из 230
Если для концептуалистов любая претензия на истину ощущалась властным посягательством, заслуживающим лишь игровой деконструкции, то в метафизических программах все обстояло ровно наоборот. Здесь на новом витке был транслирован мессианский пафос «первого авангарда»; автору предписывалась верность единственному способу высказывания именно потому, что за ним стояла единственная, пребывающая вне истории истина – текст «послания», единого в мотивах и символах. В ходу были универсальные слова «художник» и «искусство» (искусство, не ограниченное видовыми границами), а системным обеспечением индивидуальных «авторских миров», сводимых к устойчивому тезаурусу знаковых и персонажных конструкций и сохранявших свою визуальную узнаваемость на протяжении всей жизни автора, мыслилась лишь детерминированность их устройства общим «законом» бытия.
Метафизики не были группой, но образовывали некий условно исчисляемый круг, внутри которого раздавались патенты на статус гения и ревниво выстраивались рейтинги, в которые не включались «чужие» – даже из сопредельных пространств. Хотя по существу такая антиисторическая позиция имела весьма широкое хождение в разных кругах. Метафизиками, не принадлежащими «эзотерическому братству», можно назвать и Илью Табенкина, и Еву Левину-Розенгольц, и Павла Басманова, и Юрия Кононенко. Не говоря уж о том, что как раз элитарные концепции легко адаптировались и профанировались. В претензиях на неповторимость, единственность и принципиальную невключенность в контексты («авторские миры»), в сакрализации креативности как таковой и в отношении к «художеству» как к глобальной, едва ли не «внушенной свыше» миссии сходились доморощенные гуру с Малой Грузинской и многие вполне вменяемые живописцы из «левого МОСХа». Но метафизическое взывание к тому, что располагается «сверх ремесла», в пределе имело потребность выйти за границы собственно зрительных форм – к новому умозрению (Шварцман абсолютно впрямую артикулировал такие амбиции), и это странно смыкалось с концептуалистскими атаками на идею авторства как самовыражения и способности порождать индивидуальные образы. Полярные позиции выводили на общий результат: живописная картина теряла свои базовые романтические основания и рефлексия по поводу самых фундаментальных представлений о том, что, собственно, делает художник, сама по себе превращалась в художественную деятельность.
С приходом концептуалистов начинается другая история про других художников – осуществивших передел власти и радикально изменивших конфигурацию пространства. И эта история уже многократно описана.