Страница 56 из 230
Прежде всего, эта деятельность никак не проходила по разряду «поденки». Понятно, что все где-то зарабатывали на жизнь, и порой «место для заработков» превращалось в своего рода резервацию (такой резервацией для художников андеграунда были, например, журналы «Знание – сила» и, отчасти, «Химия и жизнь»). Но здесь случилась иная история: абсолютно фантастическая, невероятная история преобразования, если не сказать – преображения, глубоко эзотерической системы в центробежный мир рекламы и упаковки. Иератические знаки, в которых, по словам их «проводника», «архитектонично спрессован мистический опыт человека», становились логотипами Томскрыбы, Богородского клееваренного завода, фабрик – Урюпинской трикотажной, Ногинской чулочной и Армавирской ватной. Хочется процитировать: «Лишь при советской власти такое может быть», – однако нет, не может. Характерно, что, по воспоминаниям ученика Шварцмана и сотрудника СХКБ-Легпром Игоря Тер-Аракеляна, итальянская машина, посредством которой в Комитете по делам изобретений и открытий осуществлялась начальная экспертиза знаков на патентную чистоту, при столкновении с продукцией данного бюро «сбоила» и работать отказывалась
42
[Шварцман М. Товарные знаки СХКБ-Легпром. Школа. Метод. Характеры. М., 2005. С. 130 (далее – Товарные знаки).]
.
Короткий манифест, составленный Шварцманом для набранной им «команды»
43
[О том, что сам Шварцман делал различие между «командами», свидетельствует приведенный Дмитрием Гороховым диалог: «Умышленно не беру баб в иератическую школу. Начнется обязательно несвобода, искушения, ревность – ну их». – «А как же у вас в Бюро?» – «Там другое дело. Госучреждение» (Михаил Шварцман. С. 68).]
(команда, согласно всем канонам катакомбной сплоченности, декламировала его и даже распевала на разные лады), заслуживает того, чтобы быть приведенным целиком:
Мы порываем с сухим заученным дизайном, – геометрическими комбинациями, нивелирующими своеобычное, неповторимо индивидуальное, порываем с иллюстративной ложнозначительной позой, с назойливой тематичностью, несвойственной структуре знака. Мы новыми трансформациями спонтанно воплощаем извечную мечту о магическом знаке, напряженно ищем полноты означенности, высокой знаковой независимости, благого молчания иератического тавра.
В пафосе текста очевиден демарш в сторону конкурирующего дизайна «Промграфики» – по-деловому конструктивистского, лаконично-функционального, основанного на непреложных модульных принципах и чуткого к тематической задаче, – однако лексическое соседство «неповторимо индивидуального» с «мечтой о магическом знаке» и «благим молчанием» опять же демонстрирует парадоксальность подхода, его фундаментальное противоречие. Впрочем, именно это противоречие диалектическим образом снимало противоречие другое – коль скоро мир состоит из знаков, считываемых художником из некой коллективной прапамяти, и знаки эти отсылают к чему-то высшему и невербализуемому, то не все ли равно, чем окажется промежуточная станция – отчего бы и не камвольным комбинатом? И отчего бы самим знакам – в свете этой запредельной перспективы – не отозваться по пути вполне конкретными силуэтами фигур и предметов: двумя зонтиками, птицами, рыбками и человечками, медведем на саночках?
В недавно изданной книге о школе Шварцмана среди воспоминаний бывших «шварцманят» выделяется текст Дмитрия Комиссарова
44
[Товарные знаки. С. 170.]
: то, что в нем проговорено, пожалуй, имеет отношение не только к «иературам» и собственно к «иерату». Комиссаров рассуждает о виртуальных возможностях системы своего учителя: демиургичность ее мыслится заведомо предназначенной для иного мира – для мира, в котором «грань между воображаемым и материальным» утратит отчетливость и «сила веры станет главным критерием реальности». Футуристический пафос этого выступления требует, конечно, некоторой коррекции: ведь обещаемое уже, по сути, свершилось, и компьютерная иллюзия победила наличное бытие, растворясь в нем до полной взаимной неразличимости, – однако характерно само взывание к проективной утопии, не к тому, что есть, а к тому, что экстатически воображается – «…иератика может достроить целый город до единого знака, единого мыслесущества»
45
[Ср. в уже упоминавшемся тексте Игоря Шесткова: «Графические „структуры“ Шварцмана – это не „инвенции для адаптаций“, не материал для дальнейшего красочного малевания, а реальные планы и фасады Третьего Храма; и не Храма Духа в фантастическом Царстве Божьем, а настоящего каменного Храма единому Богу, на Храмовой горе в Иерусалиме».]
. «Закрытое искусство» способно раскрыться (учитывая меру притязаний, следовало бы сказать – вселенски раскрыться), лишь перестав быть вполне искусством и только искусством; и в этом смысле дизайн с его программной тотальностью выглядит, в общем-то, естественным каналом выхода. Замечательно, что члены шварцмановской команды, независимо от того, считали ли они по прошествии лет этот опыт своей жизни опытом пребывания в садах Лицея или в тоталитарной секте, в ту пору и в той ситуации не испытывали аккультурационного стресса. Кстати, многие стали потом очень хорошими художниками – художниками книги, в основном
46