Страница 46 из 230
Акция Авдея Тер-Оганяна, в качестве высказывания не вполне внятная (протест против кича? против ложного православия? против сакральности как таковой, в том числе сакральности «художественного»?), а в качестве дадаистского жеста, напротив, слишком насыщенная возможными смыслами, явилась запоздалым ремейком как флагеллантских, так и вполне корректных действ. (Из недавних можно снова вспомнить и «Плагиат» в Пушкинском музее, и вовсе не провокативный, зато абсолютно точный проект медгерменевтов «Пустые иконы», показанный в L-галерее в 1993 году.) Однако попала в иной, социально «горячий» контекст, и в нем была воспринята буквально и «адресно». Возможно, какую-то роль сыграло несовпадение креативных установок «индуктора» и «реципиентов»; однако существеннее, что зона самоидентификации последних, столь отчетливо обозначившаяся, оказалась и вовсе связана не с креативностью, а с сугубо экзистенциальным и достаточно воспаленным (по совокупности обстоятельств) опытом. Естественно, эти общие для всех социальные обстоятельства обостряют максималистские потенции сознания, и без того воспитанного на дуальных моделях («хаос-космос» или «Бог-дьявол») и считывающего телеологию всякого поступка исходя из них. То есть художественного пространства, способного адекватно оценить художественный жест, как не было, так и нет; в этом смысле совершенно несущественно, что порубание икон состоялось в галерее, где в принципе любое событие должно читаться как событие искусства. Зато артистический круг в результате события поляризовался: одна его часть вспомнила про корпоративную этику, другая, напротив, поставила во главу угла этические ценности иного порядка, с корпоративной шкалой не сопряженные. И в этом смысле можно считать, что провокация (независимо от ее действительного адреса) оказалась эффективной; остается надеяться, что полным аффектом она все же не завершится, ибо отечественную пенитенциарную систему нелегко воспринять как симулякр
17
[Примечание 2025 года: Тер-Оганяну грозила тюрьма, но он успел эмигрировать.]
.
2. Игры «с другими»
Фрагменты из неопубликованных статей:
1. На выставку «Искусство умирать», устроенную Якут-галереей на антресолях Манежа (1995), пускали по списку. Что для наших вернисажей – неприятная редкость: поименно не приглашенная часть тусовки, отбракованная как «халява», маялась на крыльце и в лучших левых традициях костерила бомонд, буржуазию старую и новую, а также галериста Якута персонально.
Но и сам Якут произносил похожие речи. Что выставка, им устроенная, знаменует «смерть авангарда», что ситуация конца прошлого века идеально соответствует ситуации конца века нынешнего (отсюда в экспозиции проходные вещи Врубеля, Бенуа и Сомова из собрания корпорации «Идигов продукт»), и что песнями Вертинского, запущенными на невообразимых децибелах, он имеет в виду «давить буржуа». Бог с ними, с историческими несообразностями (если воспроизводится конец века, то авангард в России еще не родился, с чего же ему умирать?) – это, в конце концов, просто пылкая речь и проходит по графе «Кто ж вам считает?». Но и буржуа, в ассортименте присутствующие в зале, кажется, задавленными себя не чувствовали (разве что слегка оглушенными) – наслаждались шампанским, снующими официантами, декольтированными барышнями и прочими приметами «изысканной атмосферы». Искусством, в том числе.
Это искусство как бы артикулировало фундаментальные мифологемы стиля модерн: мифологемы сна, меланхолии, визуальных обманов и иных миров. Общий уровень высокого салона (с отдельными исключениями); впрочем, и исключения (например, работы И. Макаревича и Е. Елагиной, В. Кошлякова и других) подавались в соответствующей «упаковке»; в этом смысле экспозиция была выстроена вполне непротиворечиво и стильно. Но как-то очень убедительно она демонстрировала, что этот конец века не равен «тому» ни в каком смысле, что умирать нам, пожалуй, рановато, потому что об этом мы меньше всего думаем. Из предписанной расслабленности поз и томности жестов неистребимо рвалось молодое, ражее, здоровое и нахальное; и натурщики (в фотографиях) явно росли на усиленном питании, и технологический блеск не о смерти напоминал, а о цене «картинки». Нет беды ни в «дорогом искусстве», ни в великосветском рауте; однако как быть с культурологической кашей в головах, заставляющей все это декларировать как «смерть авангарда», и с нуворишской неустойчивостью самоидентификации, что допускает одновременную потребность радовать свою публику и ее же – в инвенциональном смысле – давить?
2. Если выставка в Манеже – «про умирание», то выставка в L-галерее как раз про то, как жить. Или, точнее, выживать: проект Владимира Архипова «Вынужденные вещи, или „Помоги себе сам“» утверждает полное равенство этих понятий для русского менталитета.
…Рубрику «Полезные советы», наверное, помнит каждый, кто держал в руках журнал «Работница». Со всех сторон некогда многонациональной и обширной Родины писали сюда домохозяйки и народные умельцы, делились маленькими хитростями: как превратить юлу в миксер, негодный ящик в книжную полку, а огуречную кожуру в косметическую маску. Вопросом «как из камня сделать пар» задавался космополитический доктор Гаспар Арнери в «Трех толстяках» Юрия Олеши; отечественный же «левша» стремился как раз к обратному – сделать что-то вещественное из пара, из пустоты, чтобы ни одна мелочь не пропала зря в бедном хозяйстве… Солженицын поставил образ «ремонта» в центр «русской идеи»; Владимир Архипов воплотил этот тотальный образ в своей экспозиции.
Анонимные изобретения реализуются в проектах – от «стирально-швейной машины» до модели спутника, представляющей продетый в выломанное сиденье табуретки мяч. Крышка кастрюли стационарно стоит на вылезающих из кастрюли макаронах, обеспечивая им столь необходимый доступ воздуха; инсталляция «Двадцать девять совков» с окончательной внятностью являет метафору бедности, «совковости» и умножения ноля на ноль, которое в результате дает все тот же ноль. Концептуализм, пережив языковое отчуждение от предмета описания, возвращается в вещную стихию, в абсурдный и совершенно действительный быт…