Страница 227 из 230
Мы знаем о нем, в сущности, немного. Знаем, что живет он у причала Куинхит, над Темзой, и эта близость реки для него важна, как важна и возможность увидеть море (ради этого он нередко делает крюк в деловых маршрутах); что пишет стихи – но их мы не прочтем; что прочим алкогольным напиткам предпочитает хороший кларет. Знаем, что его жена умерла при родах вместе с ребенком, и это источник постоянной печали: Пи Ди Джеймс, по ее признанию, «безжалостно расправилась с женой и новорожденным сыном, чтобы не быть вовлеченной в эмоциональную жизнь героя», но в одном из последних романов все-таки позволит ему обрести счастье вновь – и тогда мы впервые услышим его смех. Сотрудники относятся к нему с уважением и даже с восхищением, но не тщатся понять: его поэзия – следствием которой отчасти является следовательская интуиция, своего рода инсайты, – его молчаливость и сдержанность в проявлении чувств, его жесткая этика, явно имеющая религиозную подоснову (Далглиш – сын священника), – все это ставит незримую границу между ним и миром связанных с ним людей. Он твердо знает, что «всякое расследование убийства обесчеловечивает всех, кто так или иначе в нем замешан», – и оттого разоблачение преступника не сопровождается у него ни ликованием от торжества справедливости, ни даже удовлетворением от сошедшегося пазла. К тому же далеко не всегда разоблачение здесь чревато последующим судом и всем тем, что в обычном детективе подразумевается: некоторым убийцам позволено погибнуть до ареста (часто – едва не утащив с собой дознавателя: в «Неестественных причинах», в «Черной башне», в «Убийстве в теологическом колледже»), а некоторым – особенно тем, к кому Далглиш относится не без сочувствия, – дано право уйти из жизни по собственной воле (в «Ухищрениях и вожделениях», в «Первородном грехе», в «Женщине со шрамом»). И в таком сочувствии внятны христианские обертоны: способность осудить грех, но не грешника. Не раз Далглиш вспоминает о своем детстве в пасторском доме, и хотя мы не видим его в позиции прихожанина, воспитание явно определило его систему ценностей. Помогает ли это в следственной работе – вопрос открытый, однако постоянная соотнесенность «полицейского» уровня сюжетов с рефлексией иного, высокого толка придает детективам Пи Ди Джеймс многомерность большой литературы. И, наверное, естественно, что столь нетривиальному сыщику порой приходится изобличать преступников, не уступающих ему ни в яркости характера, ни в интеллектуальной силе.
Сразу в нескольких романах Далглиш произносит фразу, когда-то сказанную ему старым сержантом,– про четыре возможные причины для убийства: страсть (похоть), алчность (корысть), ненависть и любовь (в «Пристрастии к смерти» говорящий утверждает, что главная причина – алчность, в остальных романах – что любовь: такого рода несостыковки у Пи Ди Джеймс, запасливой в мотивах и склонной к повтору ситуаций и даже целых текстовых блоков, нередки). Тех, кто убивает из корысти, не жаль («Изощренное убийство», «Черная башня», «Пристрастие к смерти», «Бесспорное правосудие» и пр.), и тут никакое понимание «анамнеза» убийцы не мешает Далглишу осуществить свой долг детектива. Но в иных случаях расследование оказывается сопряжено со множеством этических вопросов – и эти вопросы, в сущности, задаются нам, читателям. Как измерить степень вины убийцы, убившей убийцу («Тайна Найтингейла»)? Или убийцы с «трагедией мстителя» («Первородный грех»)? Или сестры, совершающей убийство ради спасения брата, который когда-то столь же страшным образом спас ее («Ухищрения и вожделения»)? Пи Ди Джеймс не боится психологических коллизий библейской глубины – и понимает (отдавая свое понимание герою), что они нерешаемы, что алгоритма нет. Тот же убийца в «Первородном грехе», узнав, что его преступление было совершенно напрасным (следуя ветхозаветному принципу «око за око», он убивает детей человека, обрекшего на гибель его семью, но оказывается, что дети – приемные и нелюбимые), идет умирать – и эта смерть написана как смерть трагического героя: именно так смотрит на нее Далглиш, не препятствуя самоубийству. Но в похожей ситуации замышляющая месть героиня в «Бесспорном правосудии» отгоняет от себя мысль убить вместо виновницы своих бедствий ее дочь: «Я не превратилась в чудовище», – говорит она. Преступление подобного рода чудовищно, но мотивы преступника заслуживают – нет, не оправдания, но осмысления. И менее всего Пи Ди Джеймс склонна объяснять преступные наклонности влиянием неблагоприятной среды: преступник, абсолютное воплощение зла из «Бесспорного правосудия», родился и вырос в тех же условиях и обстоятельствах, что и сержант Кейт Мискин из команды Далглиша.