Страница 219 из 230
«Ловушка для Золушки» Себастьена Жапризо – кажется, единственный на свете детектив, в котором читатель может не догадаться, кто убил и кого убили. И не догадается, если не обратит внимание на последнюю реплику героини (в ней и только в ней разгадка) и не воспримет название романа как косвенный совет именно этой репликой не пренебречь. Сюжет, в котором предполагаемая жертва, узнав о намерении убийцы, перехватывает задуманный сценарий, – сценарий страшный, ибо он основан на том, что выжившую должны опознать как убитую, а для этого ей предстоит лишиться отпечатков пальцев и черт своего прежнего лица, – но дальше в историю вмешивается травматическая амнезия: девушка жива, но не знает, кто она, – и читатели тоже этого не знают, проходя вместе с героиней череду взаимоисключающих «манков», вроде бы обещающих успех самоидентификации, но неизменно обманывающих. Ситуация лучше всего может быть охарактеризована ахматовской строчкой «только зеркало зеркалу снится». Разумеется, вся затея мотивирована перспективой больших денег, наследства, – и при том, что этот мотив часто является «спусковым механизмом» литературных преступлений, для французского детектива он особенно важен: ведь французский детектив, как никакой иной, включен в общую национальную матрицу, внутри которой – буквально начиная от Флобера или Бальзака и заканчивая, например, Сименоном, – социальные аспекты буржуазного бытия (финансовые в числе прочих) играют самую значительную роль. Впрочем, у Жапризо как раз денежный расчет оказывается отчасти отодвинут в тень и заслонен психологической – если не сказать, психиатрической – коллизией: любовь включает в себя ненависть, и желание «стать другой», эту самую «другую» уничтожив, не мотивировано исключительно мечтой о богатстве, – здесь причиной и депривация совсем иного рода. Тени Фрейда и Юнга вполне отчетливо гуляют по страницам, Золушка завидует Принцессе, понимая, что, согласно событийному канону, это на самом деле ее роль, ее жизнь и ее будущее, – но тут-то и срабатывает ловушка.
Стоит отметить, что при всей эксклюзивности сюжетного построения Себастьену Жапризо отчасти было на что опереться. «Ловушка для Золушки» вышла в 1963 году, а за одиннадцать лет до того, в 1952‑м, был опубликован роман Буало-Нарсежака (тандем двух авторов, Пьера Буало и Тома Нарсежака) «Та, которой не стало», где убийца и жертва меняются местами. Герой убил жену (основной мотив опять же денежный – получение страховки) и собственноручно закатал ее тело в брезент, – но тело исчезло, а мертвая жена навещает брата и оставляет записки мужу, – и в итоге, не выдержав борьбы с тем, что представляется ему собственным безумием, незадачливый преступник кончает жизнь самоубийством. Как и в «Ловушке для Золушки», настоящим режиссером действа является третье лицо. У Жапризо это Жанна Мюрно, гувернантка, внушающая обеим героиням страх и восхищение одновременно: именно она облекает в криминальную плоть смутные мечтания бедной девушки занять чужое место; у Буало-Нарсежака – бестрепетная Люсьен Могар, врач, любовница убийцы и, как выясняется в конце романа, его жены тоже. Финальный обмен репликами в «Той, которой не стало» практически есть инверсия схемы, позже отыгранной в «Ловушке»: «Мне надо было здорово доверять тебе… ведь у тебя до последней минуты был выбор», – говорит подруге «воскресшая», – и та отвечает: «А ты думаешь, я не колебалась?»
Однако за сходством фабульных конструкций обнаруживается существенная разница писательских подходов. В одном романе зло побеждает (а побежденного, который есть часть того же зла, не жаль) именно оттого, что поступки людей мыслятся предсказуемыми; в своем преступном расчете Люсьен прогнозирует поведение обреченного ею человека, ни разу не ошибившись, – она подготавливает финальный выстрел в полной уверенности, что он случится именно в этот момент, что иного варианта развития событий быть не может. В другом же мы так и не узнаем, действительно ли, как следует из криминалистического отчета, убийца в последний миг попыталась спасти свою жертву, – но такая вероятность не исключена. Жапризо – тут можно вспомнить и прочие его сочинения – всегда исходит как раз из невозможности предугадать ничье действие: живому человеку свойственна изменчивость, внезапность реакций. На этом целиком построен, например, роман «Дама в автомобиле, в очках и с ружьем» (1966): героиня ведет себя не так, как предполагал злоумышленник, и ему приходится импровизировать, на ходу менять сценарий. Но ведь презумпция душевной сложности персонажей, – заметим, всех персонажей, независимо от их роли в сюжете и нравственной позиции, – в сущности, мешает детективу быть вполне детективом: линейный рисунок запутывается, мера условности, обеспечивающей алгебраическую внятность расстановки сил, оказывается нарушена.
Собственно, Жапризо и утверждал, что пишет вовсе не детективы, а психологическую прозу. Отчасти так и было: вряд ли может считаться детективом «Долгая помолвка» (1991), и в «Убийственном лете» (1978) расследовательская составляющая все же оказывается в тени совсем иного по градусу повествования (кстати, здесь снова возникает и мотив амнезии – в данном случае спасительной для героини, которая в результате ошибки разрушила не одну жизнь, – и сам «сюжет ошибки», важный для автора). Но «Ловушка для Золушки» (равно как и «Дама в автомобиле, в очках и с ружьем») – детективы безусловные, с элементами саспенса (в котором Жапризо, будучи киносценаристом, знал толк): мы увлечены разгадыванием загадки. Однако, вопреки всем правилам жанра, нам не гарантирован успех.
Истинный итог «Ловушки» не в аресте и приговоре, но в обретении памяти. Рассказ ведется от лица героини – точнее, обеих героинь: сначала той, которая готова совершить убийство, а потом той, которая его совершила, в буквальном смысле утратив при этом лицо и получив новое – лицо, но не имя. Свое имя она вспомнит только в эпилоге; оно не названо. Читатель, который не понимал, кого он слышит – разных девушек? или одну и ту же, потерявшую себя, изменившуюся после страшного опыта? – может и не заметить подсказку. Но если он сумел правильно интерпретировать последнюю фразу и таким образом узнать, кто есть кто, ему почти неизбежно захочется вернуться к началу сюжета, чтобы попробовать понять, было ли прежде в тексте нечто, позволяющее уже тогда осуществить опознание. Намек, проговорка, случайная реплика?