Страница 163 из 230
«Наш брат самец». Эротические рисунки Ивана Ефимова
Опубликовано в альбоме «Иван Ефимов. Эротические рисунки 1914–1947» (М.: Библиотека русской культуры Ольги Ковалик, 1996)
«В рисунке чувствую себя вполне мастером», «это и есть настоящее творчество – мои рисунки», «у меня дерзновенные рисунки», – так без ложной скромности говорил о своей станковой графике Иван Семенович Ефимов, человек разнообразнейших дарований – скульптор, художник-кукольник, иллюстратор, – и почти во всех областях деятельности признанный классик. Во всех, кроме наиболее им ценимой: как раз станковая графика известна гораздо меньше прочего. А едва ли не самый значительный ее массив – то, что Ефимов именовал «эротическими рисунками» и единственно в чем полагал себя творчески непогрешимым, – можно сказать, неизвестен вовсе.
И ничего удивительного – эти вещи автор скрывал порой даже от домашних, запечатывая альбомы латинским S – «секретно». Между тем многие листы датированы и даже снабжены отметкой о том, сколько времени затрачено на работу: умение рисовать в один присест, без поправок, составляло особую гордость Ефимова. Вполне выставочная графика – для неопределенного будущего? для неопределенного адресата?
Сын художника Адриан Иванович Ефимов сохранил воспоминание о том, как в 1924 году отец шутливо – впрочем, так ли уж шутливо? – предрекал ему: «Подожди, вот умру, ты поедешь в Швецию с этими рисунками, издашь их и будешь ездить в золотой карете». Далекая, полуреальная Швеция, видимо, и тогда славная «продвинутостью» в сексуальном вопросе, возникала в мечтах, – что же до немногочисленных попыток опубликовать рисунки в России, то они неизменно оказывались безрезультатными. В 1915 году не вышло издать альбом «Сплетения любви»; позднее, в 1930‑е, этнограф Михаил Тимофеевич Маркелов увлек Ефимова работой над иллюстрированием своей монографии «Мордовский эпос», и художника вдохновили обряды «фаллического культа», – но готовая книга после ареста и гибели автора бесследно сгинула в недрах издательства «Academia».
Иван Ефимов. Композиция. 1920‑е. Бумага, цветной карандаш, карандаш
Да и вообще, пуританское время – а это время всей зрелой жизни Ефимова – не оставляло особых надежд на рассекречивание подобного материала. Зато весь он сохранился в семье художника. В том доме в Новогирееве, что построили для себя перед войной Иван Семенович Ефимов и Владимир Андреевич Фаворский – друзья и родственники; в мастерской, где работали Ефимов и его жена Нина Яковлевна Симонович-Ефимова. Теперь это Мемориальная мастерская, и в ней – более трех тысяч рисунков, в альбомах и на листах: от случайных «почеркушек» до законченных и доведенных до выставочного блеска композиций. «Вот если я войду в бессмертие, то именно своей эротикой, – писал Иван Ефимов, – в моральном смысле не знаю, как это расценить, а композиционно – это высокая марка».
Техника – широкий литографский карандаш, круглый или квадратный в сечении («если ты страстный – рисуй карандашом толщиной в палец. А перо должно сломаться или расплавиться»)
87
[Все цитаты, заключенные в скобки, взяты из рукописей Ивана Семоновича Ефимова. Выражаю глубокую благодарность правнуку художника Ивану Голицыну, открывшему мне доступ ко всем этим материалам.]
, французские цветные карандаши, очень жирные (штрих по фактуре напоминает штрих панды – более позднего происхождения масляной пастели); иногда пастель или акварель, как правило, в смешанных вариантах. Никакой волнообразности, никакого нащупывания формы, характерного вообще для рисунков скульпторов, – напротив, по точному определению Нины Яковлевны Симонович-Ефимовой, «линии со свистом проносятся сквозь бумагу». Темы, а точнее поводы для рисования случались самые разные и превращались в постоянные; одни и те же кочующие сюжеты можно встретить в графике 1920‑х и 1950‑х годов – оттого датировка листов, не датированных самим автором, часто приблизительна.
К разряду «эротических» относятся рисунки из серий «Карагез» и «Негры» (первая – по мотивам турецкого кукольного театра, вторая – результат знакомства с негритянской скульптурой); некоторые листы – на сюжеты Библии, мордовского эпоса, античных мифов (не раз встречается композиция с Ледой и лебедем, сцена «Похищение Европы», изображения минойских игр с быками). Далее – рисунки, чью ситуацию можно пояснить словами Ефимова: «Я люблю играть сочетаниями людских и животных образов»: здесь обобщенно трактованные девы предстают «в сочетании» с ослом, жабой, муравьедом, павлином, крокодилом, а то и в окружении целого «бестиария». (Замечательны тут же и зафиксированные наблюдения анималиста – «у муравьеда зад и перед совершенно одинаковы, сам спутал, когда рисовал».) И наконец, композиции, содержание которых и вовсе не поддается пересказу, разве что сугубо эвфемистическому: скажем, что любимый и смыслопорождающий ефимовский мотив обретает в них пластическую самостоятельность и оказывается то пестиком невиданной орхидеи, над которой летает изумленная пчела, то крылатым героем затейливого, едва ли не притчевого действа.