Страница 162 из 230
Мы не можем ответить на этот вопрос и не можем с определенностью сказать, входило ли столь радикальное расставание с внятной формой в авторский замысел, явилось ли оно следствием слишком быстрого – вынужденно быстрого – темпа рисования, или же просто летучая пыльца не выдержала пересылки. Все это, конечно же, важно, если интерпретировать работы посредством традиционного искусствоведческого инструментария и в рамках методологии, ставящей во главу угла интенцию художника – но как раз посредством этого инструментария и в этих рамках не верифицируемо
84
[Существуют иные искусствоведческие методологии, которые в данном случае выглядели бы уместно, но они в отечественной науке об искусстве не представлены. Например, в книге Джеймса Элкинса «Исследуя визуальный мир» (Вильнюс: Европейский гуманитарный ун-т, 2010) категория «случайного» не только не игнорируется, но, напротив, попадает едва ли не в центр аналитической процедуры – ведь наши глаза фиксируют не одно лишь «изобразительное сообщение», но и непосредственные визуальные «шумы». Замечателен в этом смысле предпринятый им анализ рисунка Понтормо, в котором «меты, нанесенные намеренно, соперничают с плесенью, чужеродными чернилами, пятнами от отпечатков пальцев, химикатов, и нет никакой уверенности даже в природе происхождения мет, нанесенных намеренно, порядке их появления при создании изображения и даже в том, где они начинаются и заканчиваются», – он позволяет прояснить намерения автора разобраться с возможностью – или же невозможностью – существования «визуальной семиотики», определив «серую зону» между метами и знаками. В случае с миниатюрами Соколова подобный подход мог бы оказаться небесполезным.]
. Мы видим лишь то, что непосредственно видим.
А видим мы историю, разворачивающуюся буквально на «вдох-выдох». Тщательная и кропотливая подготовка материалов для рисунка, почти средневековая ворожба ручного изготовления смешанных техник – вдох – и молниеносный графический очерк на выдохе. Несвобода, метафорой которой становится теснота, необходимость вместить все, что есть, в крошечный клочок бумаги, – но в этот клочок оказывается вмещена иная вселенная, в несвободе парадоксальным образом и явленная («По-новому открылся мир мне, с его величием матери-Природы, с шумом, как прибой волн, тайги – с целым миром живых существ от маленького зверька, полосатого бурундучка, до унылой кукушки с ее кукованием. …И я, житель большого города, сын тротуаров и мостовых из асфальта, – принял этот мир в себя и возлюбил его»)
85
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 31 августа 1945 года.]
.
Миниатюра культивирует хрупкость как видовое качество, она взывает к бережному хранению, поскольку и память, в ней аккумулированная, – это память «драгоценная», интимная, – но в данном случае отсылка конкретным адресатам означала надежду на дальнейшее широкое хождение рисунков, почти на публичность – на отклик, так необходимый любому художнику.
«Как печальна судьба моя! – писал Соколов Надежде Розановой 29 октября 1939 года, в годовщину ареста. – Я нашел решение живописных задач, которые смогу осуществить только я, и вдруг катастрофа, и все должно умереть со мною»
86
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 29 октября 1939 года.]
. К счастью, так не случилось.