Страница 120 из 230
Появление «Апокрифов» выглядело почти метафорой поисков языка и поисков новой «истории». Еще через год история, можно сказать, сложилась: возникла очередная генерация персонажей, которые, вполне вероятно, могли бы воспользоваться апокрифической азбукой. Во всяком случае, на подобную вероятность указывали культурные отсылки обеих серий – очевидные в самом факте культурной означенности, но нарочито «мерцающие» в том, что касалось ее конкретного адреса. Так ли уж прямо «Апокрифы» имитируют дальневосточную иероглифику? И какие конкретные прототипы просматриваются в «Инкубусах»?
В 90‑е годы Басыров обычно сам писал экспликации к своим выставкам – объяснял их сюжеты. Однако интересно попробовать предположить, что откроется в тех же «Инкубусах» зрителю, не читавшему сопроводительного текста, – то есть что можно увидеть в них, так сказать, невооруженным глазом. «Объекты» или «скульптуры малых форм», изготовленные из подручных деревяшек, а также из металлического или фаянсового мусора, в первую очередь привлекают, конечно, качеством: исполнительским «минимализмом» безупречного вкуса. Точно так же сразу заметно, что каждая «фигура» содержит в себе некую рассчитанную на прочтение аллюзию или предзаданный ассоциативный вектор. Иногда этот вектор отчетлив вплоть до того, что персонажей хочется буквально назвать по имени – вот, например, Рахотеп и Нофрет, а вот совершенно узнаваемый архаический курос; однако чаще визуальная память отзывается дальним эхом, реагируя скорее на угадываемый ареал, нежели на конкретный памятник. И только столкнувшись со множеством вещей сразу (примерно так, как они были инсталлированы в выставочном пространстве, а точнее, в двух выставочных пространствах) можно убедиться в том, что аллюзии захватывают практически все историко-культурное поле: любая, условно говоря, древность оказывается «задействована» в облике представителей «деревянной армии».
Автор охарактеризовал эту самую общего вида древность весьма уместным лингвистически-культурологическим бормотанием: «зиккурат-ортостат-кенотаф-ападана-мастаба-наос-некрополь…» Впрочем, на этот раз он и в целом сознательно постарался избежать однозначного маршрута в своей текстовой «лоции»: история про «Инкубусов» не слишком определенно укоренена в категориях прошлого и грядущего. Когда случились неведомые раскопки и кому предъявлены их результаты? Что это – затонувшая Атлантида или, наоборот, вдруг всплывшая галактика; как понять словосочетание «археологические следы будущих цивилизаций»? И кто такие, в конце концов, в данном контексте сами инкубусы – ведь словом этим обычно именуют существ с очень дурной репутацией. Демоны, обладающие даром очаровывать и обольщать, астральные сущности, активизирующиеся к близкому апокалипсису; они не имеют собственных тел, отчего материализуются в чужих; они приходят по ночам и нападают на спящих, – не очень понятно, как все эти значения соотносятся с басыровскими персонажами, похожими скорее не на павших ангелов, а на идолов какого-то неизвестного культа. «Раздражающая неясность <…> назначения и происхождения», отмеченная автором, позволяет толковать сюжет на любой лад. Например, предположить, что речь идет как раз об обольщениях ложной культурой, которая, будучи раскопана после утраты, – а археологи приходят тогда, когда кончается живая история, – является лишь собранием разрозненных артефактов. Или – вообще об опасностях культурного идолопоклонства. Или, шире, – о подсознательных кошмарах, принимающих знакомый визуально маркированный облик. Но одновременно с правом выдвигать версии существует и вероятность не выдвигать их вовсе, оставив вопрос открытым: в конце концов «дух неприветливой замкнутости», объединяющий фигуры, не слишком располагает к проникновению в хранимые ими секреты…
В сущности, такая непроявленность – или «не-до-конца-проявленность» – всегда присутствовала в вещах Басырова, сколь бы рационально внятными они не казались: «избыточная» сложность эмоционального строя или же некий смутно мерцающий смысловой оттенок, никак не вербализуемый и не поддающийся прямому переводу в слова. Это – из тех авторских мет, которыми соединялись разномастные по языку «затеи». Точно так же они соединялись другими чертами, характеризовавшими личность художника. Вкусом, интеллектуализмом. Сочинительским даром и пластической изобретательностью. Острым чувством истории – не сугубо социальной, но «большой истории», чреватой радикальными сменами оптики. Он, конечно, не был Протеем, несмотря на мобильность, с какой переходил от замысла к замыслу. И в последних его работах можно усмотреть синтезирующую динамику – возвращения к прежним темам, попытки связать концы отстоящих по времени сюжетов: своего рода преодоление протеистических обертонов собственного образа, доказательство того, что биография есть целое, а не сумма частей.
Гариф Басыров умер, одного дня не дожив до шестидесятилетия; в расцвете сил и таланта, как ни банально это звучит. В его архиве осталось множество до мелочей продуманных и записанных планов будущих проектов. Он был далек от подведения итогов.
Об Александре Ливанове
Опубликовано в каталоге выставки: Александр Ливанов (Галерея «Ковчег», 2011)