Страница 114 из 230
Ирина Затуловская. Пьета. 2018. Железо, масло
Вот, например, одна из работ, которая кажется мне в этом смысле знаковой, – «План Парфенона» (2000). Действительно план – пронаос, наос, опоясывающая колоннада: практически набросок для памяти, почеркушка размером 20 × 30, – но в технике фрески. «Малое» отсылает к совсем «большому», осколок – к целому, все в одной и той же мере заслуживает запечатления и достойно стать картинным событием. Между тем, как раз то, что изначально имело статус картинного события – отсылает, напротив, к жизни вне этой подразумеваемой событийности: так геометрическая абстракция превращается то в цветы на длинных деревянных стеблях (природоотсылающий «объект»), то в подобие двусторонней иконы (моленный образ – архетип того, что потом станет «искусством», но пока что «искусственности» не причастно). Жизнь – то, что уже живет в бросовой, со случайной линией обреза доске, и ее горизонтальная протяженность задает естественный ритм изображенному – простейшая «дыхательная», на «вдох-выдох», разметка, – и не так существенно, окажется ли ее сюжетом «Умовение ног», рядоположенные конверты («Письма Ван Гога»), «Семь сов» или же «Илларион Голицын, читающий оду Державина „Бог“» (см. ил. 18, 19, 20 на вкладке).
Впрочем, есть нечто, что эти сюжеты объединяет и сополагает. Почти всегда это истории про малое, уязвимое, тленное. Про то, чему грозит исчезновение, как грозит оно и самому куску дерева или железа, на котором и вместе с которым этот обветшалый и выцветающий «перфект» может быть спасен посредством живописного запечатления. Одна вишня, одна птица, один батон хлеба – вещь из множества обретает определенный артикль, становится единственной, увиденной крупным планом; почти иконописное соединяется с почти документальным. Смерть одной старушки (пронзительно-синий смертный лес, пронзительно-синий плащ – метафора окрашена в сгущенные тона неба) уподоблена вселенскому событию – «Антипасха» (так называется картина) означает Воскресение, подобное Пасхе. Такие же старушки спускаются с небес по лестнице, что некогда явилась в видении Иакову («Лестница», 1988). «Смерть можно будет побороть усильем Воскресенья», по слову поэта, но это усилие касается и отдельной человеческой судьбы, и даже отдельного предмета, художником экзистенциально «присвоенного». (Этот момент «присвоения» был явственно выражен в выставке «Иркин дом», устроенной в 1995 году в круговой анфиладе деревянного ампирного особняка, где тогда дислоцировалась галерея «Роза Азора», – там авторские работы соседствовали с предметами принесенными, подобранными, и все уравнивалось в этом едином пространстве собственной жизни и собственной памяти.) По сути, здесь выстраивается некая космодицея – модель мирооправдания через спасение безвестного и через благодарность каждому атому этого безвестного мира, – и в этом ракурсе заданная материалом лапидарность изобразительного строя выглядит необходимостью: никакого синтаксического насилия. Только сущностное, которое являет себя без дополнительных «красот», в своего рода исихии, в отказе от любых ораторских приемов. Как сказано в стихотворении Ирины Затуловской: «редко-редко покрашено / синим зеленым / остальное все серое ясное / избы липы и клены».
Тексты – стихотворные и просто пояснительные, назывные, – поддерживают изображение, в числе прочего, и пластически. Или, точнее, их присутствие дополнительно активизирует поверхность в противовес возможной глубине (глубина онтологически связана с романтическим утверждением «я», тогда как поверхность объективна и не манифестирует «личное»). Текст может сделаться и самодостаточным мотивом – например, став вышивкой («как шиповник сменяет сирень…») или надписью «таблетки» вместо самих таблеток. Но важнее то, что в словесно-изобразительной амальгаме окончательно мерцательной оказывается видовая принадлежность вещей – картины? объекты? ассамбляжи? визуальная поэзия? Синтез меняет наши оптические настройки. Рефлексия по поводу «рамки» высказывания в данном случае оборачивается рефлексией по поводу границ художественного права вообще. Чем может быть (и должен ли быть) сдержан артистизм? Где располагается разделительная линия между свободой и авторским своеволием?
Окончательных ответов на эти вопросы нет. Но интонация вопрошания, которая слышится в работах, существеннее возможных ответов. И то, что здесь «под каждой историей прокатывается мячик летящего счастья» (из стихотворения-картины «Шатер»), – тоже важно.
Гариф Басыров
Опубликовано в каталоге выставки Гарифа Басырова (Галерея «Ковчег», 2007).
«В прежних моих работах… критики находили массу интересного: „философский взгляд“, „социальные проблемы“, „одиночество человека“, „иронию и гротеск“, „атмосферу советской жизни“, „фантастический реализм“ и даже наличие некой „Тайны“, – писал Гариф Басыров, предваряя свою выставку 1993 года в ГТГ. И иронически завершил этот пассаж: – Надеюсь, что в новой серии „Несущественное“ они ничего подобного не найдут».