Проект «Борода»

Не стоило говорить этого, ей и без того было нелегко. Не глядя на него, она вскочила с места и двинулась к двери.

— Хорошо же. Раз так, я буду говорить с ней.

— Нет! — крикнул Лев Николаевич, перегораживая ей путь. — Вам не о чем говорить, и она перед тобой не виновата. Свой долг перед тобой нарушил я — с меня и спрашивай.

— А что с тобой говорить? — запальчиво спросила Александрин. — Ты же умалишенный, ты ничего вокруг не видишь, кроме нее! Нет, я пойду к ней, взгляну ей в глаза, и пусть она бежит из Парижа опозоренная. Она, а не я, потому что она это заслужила! Я удивляюсь только тому, что тебе не стыдно перед людьми. Ведь не стыдно?

— Ты не пойдешь к Жанне.

— Боишься?

— Ты не пойдешь туда, Александрин.

— Я расскажу ей, кто ты такой!

— Что это изменит?

— Расскажу об этом твоим друзьям!

— Признаешь наш брак фиктивным?

— По крайней мере, это объяснит им твое поведение по отношению ко мне!

— Да забудь ты о них, Александрин. — Он придержал ее за локоть, усаживая обратно в кресло. — Этим ты навредишь в первую очередь сама себе. Я сознаю, что чудовищно виноват перед тобой, но единственное, что двигало мной в желании скрыть свои чувства к Жанне от тебя, — нежелание причинить тебе боль. Прошу тебя, не совершай опрометчивых поступков. Мы решим… что-нибудь.

— Ты не уйдешь от меня, — твердо сказала она, не делая, однако, попыток вырваться. — Если ты сделаешь это, я покончу с собой. А предсмертную записку разошлю во все газеты и там, будь уверен, сообщу всю правду о тебе. И о ней тоже! И твои дети будут вынуждены просить милостыню на улицах. Ты понял меня, Эмиль?!

Она начала задыхаться. Пришлось бежать за лекарством, потом поить ее, укладывать спать. Она пыталась вырываться, грозилась поджечь дом, пойти к Жанне, обратиться в правительство и потребовать его высылки. Потом успокоительное начало действовать.

Следующие несколько дней он провел дома. Его записка к Сеару была краткой: «Моя жена совсем потеряла рассудок. Не могли бы вы сходить на рю Сен-Лазар, чтобы принять необходимые меры?» Полученный ответ поверг его в отчаяние: «Боюсь, ваша жена уже побывала здесь. Дом в ужасном состоянии. На вашем месте я пришел бы как можно скорее».

Когда она успела? Что она наговорила Жанне?! «Я сделал все, чтобы помешать ей прийти к тебе. Я очень несчастен. Не отчаивайся». Вот и все, что он мог написать Жанне, — жалкие слова самооправдания и утешения. Нужны ли они ей, и без того ошеломленной своей беззащитностью, одной, с двумя детьми, в милом когда-то, опороченном гнезде? Дениз и Жак, верно, испугались чужой безумной большой женщины, ворвавшейся к ним с бранью, злой старухи с горящими глазами и растрепанными тонкими волосами; как теперь заставить их поверить, что мир будет к ним добр?

Он прибежал к ним, как только Сеар смог прийти на рю Брюссель, чтобы побыть с Александрин. Ему в глаза бросился секретер, разоренный фурией, которую он, безумец, счел когда-то практичной и сдержанной: замки вырваны с мясом, полки выворочены одна над другой.

Она сожгла все твои письма, сказала Жанна. Дениз жалась к ней и глядела испуганно. Жанна не плакала, двигалась прямо, бледная и спокойная, накрывала на стол, качала Жака. Было как-то необычно тихо, и он не сразу понял, что не так: она не пела больше.

— Ходил туда? — встретила его Александрин. — Можешь быть доволен: я оставляю тебя, уезжаю.

— Куда? — устало спросил Лев Николаевич. — На что ты будешь жить?

— Не знаю. У меня так давно не было работы… конечно, это позор, и все прежние знакомые будут смеяться, но не могу же я остаться с тобой, как уговаривает Сеар! — Она будто уговаривала сама себя. — Я хочу развод.

— Развода не будет, — покачал головой Лев Николаевич. После того, что он увидел у Жанны, он понял, что недооценивал Александрин: в бешенстве она была способна на что угодно, просто раньше он не давал ей повода для бешенства. Если она останется одна и не будет иметь средств к существованию, месть ему и Жанне станет главным делом ее жизни. Во что бы то ни стало надо обезопасить детей и Жанну, а это можно сделать только одним способом: остаться с ней.

— Вот как? — вскинула бровь Александрин. — Испугался публичного позора? Что ж, тогда учти: я останусь с тобой только при условии, что ты не будешь больше ходить на рю Сен-Лазар.

— Я более не пойду туда, — пообещал он тихо.

Сколько же он продержался после того обещания? Месяц, может быть, полтора. А потом — он не помнил как, но он вновь оказался у Жанны. Она плакала, и Жак плакал. Дениз подошла к нему робко, точно успела забыть его за это время. У Льва Николаевича сердце разрывалось при мысли, что его родные все это время ждали его. Они почти никуда не выходили, их навещал только Алексис с собственными маленькими дочерьми. Лишь Алексис, которого Лев Николаевич считал легкомысленным, заботился о Жанне, а где был он? Тошно вспоминать. Не бывать у Жанны — все равно что добровольно лишить себя рук и ног. И потихоньку, тайком он снова стал приходить.

Александрин, конечно, догадывалась, где именно проходят его прогулки, но на удивление делала вид, что ничего не замечает. Внешние приличия были соблюдены, никто больше не подвергал сомнению ее статус. Супруги Золя только что получили от издательства деньги за «Разгром», и Александрин попросила: «Уедем путешествовать», что значило «уедем от нее». Ни самочувствие, ни хлопоты уже ее не пугали. И в порыве милосердия он согласился:

— Хорошо. Конечно, поедем путешествовать.

Вместе они разработали маршрут путешествия; они увидят Гавр, Трувиль (это их маршрут с Жанной, изводил самого себя Лев Николаевич с болезненным каким-то удовольствием, но Александрин лишь поддакивал — Гавр так Гавр, Трувиль так Трувиль), Марсель, Экс (где он якобы родился, но ведь Александрин можно не стесняться), Ниццу, Геную. Они задержатся в Лурде: там люди заняты тем же, чем в Ясной Поляне, — ищут бога, но только в последний раз ищут, перед самой смертью, думают, что бог найдется, произойдет чудо, они исцелятся. Он знает почти наверно, что они никого не найдут.

Ему осточертели «Ругон-Маккары» со своими предками и потомками, один лишь, последний, роман он хотел бы написать об этом семействе: роман о Жанне, о его любви к Жанне. Им не суждено быть вместе, чуда не будет, но хотя бы на бумаге он может изменить их судьбу. Их историю будет читать весь Париж, или он не Золя!

Хороший каламбур вышел, жаль, рассказать некому.