Страница 96 из 119
Он ездил в Вузье, в Шен, в Седан — собирал воспоминания участников войны. По ночам их голоса звучали у него в голове:
В моих креслах сидели зуавы, у них были такие красные штаны. И все они спали. Я закричал, чтобы их разбудить. Но все они были мертвы, господин Золя!
Он рассказал мне, что был бы убит на месте, если бы пуля сначала не прошла навылет через голову его товарища…
Мы отдали всю еду солдатам, проходящим через город, и у самих не осталось ничего, ни крошки. А потом пришли еще солдаты…
Кормить уже давно перестали, сапоги натирали ноги, а мы шли с окровавленными ногами, шли, отступая… Крестьяне смотрели, как мы отходим, оставляя их земли пруссакам, и кидали в нас камни, называя трусами… и было ясно уже, что поражение… Вы человек невоенный, господин Золя, вы не можете знать, что такое — поражение…
Он человек невоенный. Горечь этого оскорбления им, буржуа в пенсне, глоталась уже привычно.
Когда Жанне почти пришло время рожать, Александрин вздумалось ехать в Биарриц, на очередной фешенебельный курорт. Он использовал все известные ему отговорки, но она, точно почувствовав неладное, с особенным упрямством настаивала на поездке, под конец упрекнув его, что он совершенно не думает о ее здоровье.
Попросить Алексиса… нет, только не Алексиса! Он непредсказуем и нравится женщинам, черт уж его знает, как ему это удается: ни слова им не говорит, только вот так будто отворачивается и улыбается хитро… Отчего бы ему не воспользоваться ситуацией, чтобы расположить Жанну к себе? Она доверчива, и она страдает; хоть ни слова упрека, ни взгляда, ни жеста. Ведь он предупреждал ее, что не сможет оставить Александрин.
Лучше попросить Сеара: он мрачный, занудливый ипохондрик. Взять хоть его «Прекрасный день»: половину романа описывает, как идет дождь, но зато уж во всех подробностях. Все бесцветно, бесперспективно, и никакого вообще действия. Такие люди всегда держат слово. Пусть Сеар сделает так: опубликует объявление в «Фигаро» о доставке фазана — если речь будет идти о фазане, следовательно, родился мальчик, а если о фазанихе, то девочка.
И у них получилось! Изнывая в Биаррице от скуки и нетерпения, ясным сентябрьским утром, развернув газету, Лев Николаевич прочел: «Фазан благополучно прибыл» — и еле удержался от того, чтобы пуститься в пляс. Сын, у них с Жанной родился сын!
— Что это тебя так развеселило? — с завистью поинтересовалась Александрин, отбирая у него газету. Ее редко что-то радовало — это и есть старость, думал Лев Николаевич, напевая про себя одну из Жанниных песенок; а вот он весел и, следовательно, молод.
Жанна назвала сына Жаком, виновато объяснив, что дожидаться его возвращения было уже никак невозможно. Жак — это Яков, Яша, перевел Лев Николаевич; имя ему понравилось. Сын его был вылитая мать, с таким же круглым личиком и распахнутыми угольно-черными глазами. Лев Николаевич был счастлив, он не замечал ни страдальческого упрека в глазах Сеара, ни веселого, но все более пристального изумления Алексиса («Ничего себе диета, дорогой Золя! Я восхищен ее результатами! Может быть, поделитесь секретом?»), ни всепонимающих усмешек знакомых, которых он встречал на улице, гуляя с коляской. Его двойное существование не могло не кончиться крахом. Он жил на вулкане и сам того не замечал.
…Это случилось через полтора месяца после рождения Жака, в самом начале ноября. Он вернулся с прогулки и обнаружил Александрин в кабинете: длинноносое каменное изваяние, полные руки недвижно сложены на коленях. С первого взгляда на ее бледное напряженное лицо он понял, что она знает (откуда? от кого?..), — она вся была ужас и опасность, а меж тем страшные вести из России, которых он ждал каждый день — привык ждать! — ему вроде бы в последнее время не угрожали. Если и стоило опасаться реакции его российских надсмотрщиков, то на «Землю», «Жерминаль» — но уж никак не на «Творчество», из-за которого на него насмерть обиделся Сезанн, хотя писал-то Лев Николаевич лишь о себе самом, не на «Мечту», не на «Человека-зверя». Нет, он ныне законопослушен, буржуазен, гуляет с тростью и фотоаппаратом. Отчего тогда у его жены такое лицо, будто небо обрушилось на землю?
— Что с тобой? — задал он все-таки бесполезный, но неизбежный вопрос.
Почти не двигаясь, одним подбородком она указала на его стол. Он подошел, выдавая себя каждым движением, лицом, к которому прихлынула кровь, дрожанием подбородка — она знает! — и увидел измятую записку. Неровные строчки расплылись перед глазами, слова запрыгали, избегая складываться в связные фразы: «Жанна Розеро… мальчик и девочка… рю Сен-Лазар, угловой дом». Она знает имя, она знает адрес.
— Кто это написал? — спросил он.
— Тот, кто не в силах был стерпеть твоего предательства, — глухо бросила Александрин. — Он не подписался; но, кто бы он ни был, это единственный честный человек на весь Париж.
Анонимка. Привет от Победоносцева?
— Как ты мог поступить со мной так подло?! — крикнула Александрин. — Ты до такой степени хотел иметь детей? Ты знал, что меня это мучает не меньше, мы могли бы взять кого-нибудь из сиротского приюта, если это было так важно для тебя! Но ведь ты никогда не говорил, что тебя что-то не устраивает, а просто нанес мне удар в спину! Два удара… Я обустраивала твой дом, заводила полезные для тебя знакомства, заботилась о домашних делах, чтобы ты мог писать, терпела твоих гостей, твои дурацкие увлечения, твои проблемы со здоровьем — и вот твой ответ на все это?!
Он отодвинул от стола кресло и сел, неотрывно глядя в ее гневные, потемневшие глаза.
— Александрин, — сказал он тихо. — Все эти годы ты помогала мне как никто другой, и я благодарен тебе за это. Но я… полюбил Жанну. Дело не в детях. Наш брак с тобой не был заключен по любви, и я вполне допускаю, что с другим мужем, которого бы ты выбрала себе сама, ты была бы счастливее.
— Но мне никогда не был нужен другой! — возразила она. — В этом-то и дело! Как бы ты к этому ни относился, выходя за тебя замуж, я выходила замуж по-настоящему и делала все, что должна делать жена. И я любила тебя! И я могу требовать… и я требую, чтобы ее не было. Чтобы ты не виделся с ней.
— А дети?.. — только и спросил Лев Николаевич. — С ними я тоже не должен видеться?
— Ты только что сказал, что дело не в детях!
— И повторю это: я не искал женщины, которая могла бы родить от меня. Однако же это мои дети. Я люблю их и не смогу от них отказаться. Если бы у тебя были дети, разве ты смогла бы отказаться от них?