Страница 95 из 119
«Спасибо большое, у меня все есть», — отказалась Ольга, чувствуя смутные угрызения совести. Сидит в роскошной квартире у своего «постразводного романа», как Михаил Евгеньевич это назвал, и в целом морочит заботливому историку голову.
«Поправляйтесь, — написал он. — День культуры на кону».
Это, конечно, была шутка, но не смешная, а бесячая. Сами пусть занимаются своим Днем культуры, прошептала Ольга и отвечать не стала.
На запах пекущихся блинчиков из небытия явилась Варя, опять облачившаяся в костюм с ушами.
— Все готовишь? — с некоторым неодобрением спросила она. — Тебе бы кулинарное шоу вести вместо твоих уроков. «Готовим с Олей вкуснее, чем в школе»! В рифму даже, Митька бы оценил. Эх, а я бы всегда так ела, как вчера. Чтобы мне первое, второе и десерт носили в красивых коробочках прямо из ресторанов…
— Я так понимаю, то, что я готовлю, ты есть не будешь?
— Чего это! — возмутилась Варя и утащила с тарелки блинчик. — Босса нет, кормить нас некому. Кстати, где он?
— Как обычно, не имею ни малейшего понятия. Наверно, на комбинате.
— А, ну да, комбинат, — вяло согласилась Варя. — И толку нам от него? Где свежие круассаны к завтраку? Или эти, как их…
— Мелкоштучки, — подсказала Ольга, выключая конфорку.
— Что?
— То, чего у нас нет. Ты умеешь пользоваться этой штукой?
— Кофемашиной-то? Легко. Тебе какой сделать?
— А какой есть?
— Эспрессо, американо, капучино, чокочино…
— О господи. Американо, пожалуйста.
— Ун аттимо, кара сеньора!
[12]
[Минуточку, дорогая синьора! (ит., искаж.)]
— весело воскликнула Варя. — Аспетта… гм… так, ну сейчас она протупится и все будет. Садись за стол пока. — Второй блинчик исчез с тарелки так же молниеносно, как и первый.
— Знаешь итальянский? — удивилась Ольга.
— Немного. Хорошо я на нем только матом ругаюсь. Кричи «каццо!» по любому поводу, и тебя сразу поймут. Ну и там… каццеджаре — заниматься фигней. Уна каццата астрономика — астрономическая фигня. Есть даже такой рэпчик — «ке каццо, рагацца!» Не слышала?
— Астрономическая фигня — это наш план, — вздохнула Ольга.
— Ничего подобного, — отрезала Варя. — Остались сущие пустяки: понять, чем вскрыть фундамент без дробилки, чтобы попутно не перебудить всю округу. Но вообще-то там старый бетон, можно, наверно, и буром… будет, конечно, шумновато, но не настолько, чтобы мы попали в сводку новостей.
— И это, по-твоему, единственная проблема? — скептически усмехнулась Ольга. — Ты себе представляешь площадь круга диаметром сорок метров? Тысяча двести пятьдесят шесть квадратных метров! И у нас нет ни одной подсказки, в каком именно месте этого круга мы должны применять эту самую дробилку! Или бур.
— Ну ты даешь. — Варя посмотрела на нее с жалостью, засунула в рот поглубже очередной блинчик и, не прожевав до конца, неразборчиво проговорила: — Тут и думать нечего. Опоры нижней секции по периметру. Рукопись в центре.
1889–1894, Париж
Двадцатого сентября Жанна родила девочку. Лев Николаевич поспешил на рю Сен-Лазар, как только узнал, скупив по дороге всю тележку у обомлевшей от счастья цветочницы, и с восхищением и страхом склонился над колыбелькой: его французская дочь была безупречно красива и очень, как ему показалось, похожа на него самого. Новая, тихая, светящаяся изнутри Жанна сидела рядом на низком стульчике и с любовью всматривалась в крошечное личико.
— Ты уже придумала, как ее назвать?
— Нет, ждала тебя. Это ведь ты у нас мастер придумывать. Только, прошу тебя, не надо давать ей имя какой-нибудь несчастной красавицы, драматично умершей от чахотки. У тебя ведь были героини со счастливой судьбой?
— Дениз, — вспомнил он. Умная и находчивая героиня «Дамского счастья», хозяйка и творец своей судьбы.
— Хорошее имя, — одобрила Жанна. — Дениз Розеро.
— Золя, — прошептал он, гладя ее по волосам. — Дениз Золя.
Потянулись счастливые дни. Дома — строгая хозяйственная Александрин, командир армии золоченых артефактов. Починили камин, который отдавал тепло неохотно, будто через силу, и очень вовремя: снова начало холодать. Лев Николаевич и не заметил: он писал как одержимый, ведь денег нужно было много. Он нужен был в Париже и почти не бывал в Медане, чему Александрин была только рада. Пролетела весна, потом лето, осень — он не заметил и этого, у него теперь был личный счетчик: Дениз засмеялась, Дениз впервые ела протертое яблоко, Дениз пошла. Жанна изумлялась: посмотри, говорила она, тебя она сразу слушается, с тобой у нее все получается, а у меня она только капризничает. Он не любил таких разговоров — сердце не выносило лжи и недовольно ворчало.
Смену времен года он ощущал только по тем цветам, которые скупал охапками, — нарциссы, тюльпаны, ирисы, сирень, жасмин, розы. «Ну куда ты лезешь! Эмиль, тут же шипы, она уколется!» — «Не трогай ребенка, у нее врожденное чувство прекрасного». — «Ну вот, я так и знала. Не плачь, пойдем в сад. Там твое врожденное чувство прекрасного поможет тебе побыстрее забыть о боли».
Жанна была нежной и увлеченной матерью — мягче Сони, больше похожей, пожалуй, на Таню, если отмести в сторону ее легкомыслие и тщеславную привычку красоваться. А Дениз была абсолютная француженка, самая красивая, как он мысленно признавался себе, из его дочерей, взявшая все лучшее и от него, и от Жанны: темноволосая, с правильными благородными чертами лица, с внимательным взглядом неожиданно светлых серых глаз из-под черных ресниц.
Из-за дочери-француженки — даже более, чем из-за своей француженки-любимой — он теперь и к самой Франции относился как-то иначе. Все чаще ему вспоминалась «Война и мир», он думал о Наполеоне, переосмысливал для себя французскую историю. Революция — империя — война, и так по кругу. Воинственная нация, но притом такая живая! И при этом никто не пишет о войне. Значит, он будет первым.
— Но почему о войне? — удивлялась Жанна. Сама она застала войну ребенком и почти ничего не помнила о тех временах. — Разве это не самое ужасное, что есть на свете?
— Не знаю, сможешь ли ты меня понять, но война — это жизнь. Ничто в природе не растет без борьбы. Это ужасно, но это естественно.
— Мужчины… — она снисходительно улыбалась. — Какой бы мирной профессии они ни принадлежали, а никогда не перестанут играть в солдатиков. Как думаешь, теперь у нас будет мальчик?
— Жанна! Правда?..
— Ну да. Хотела сказать тебе сразу, но ведь ты ворвался как сумасшедший со своею войной!