Проект «Борода»

За привычными гудками и свистками, доносившимися из окна, он слышал ее голос, поющий о любви, такой болезненно правдоподобный, точно звучал наяву, а не в его разыгравшемся воображении, — и Лев Николаевич, точно Одиссей, влекомый зовами сирен, высовывался в окно, чтобы убедиться: наваждения не было. Простенький надоедливый мотивчик, доносящийся нынче из каждого окна Парижа, он слышал теперь каждый день, стоило ему сесть за письменный стол. Низкий сильный голос сводил его с ума. Так пела Жанна.

Француженка, необразованная служанка, двадцати одного года от роду.

— Тебе не мешают ее завывания? — заботливо спрашивала Александрин. Жанна пела постоянно — на лестнице, в саду, починяя что-то у себя в комнате. Ее хорошее настроение сообщалось всему дому, и даже погода улучшалась на глазах. — Я могу сказать ей, чтоб работала молча.

— Что ты! Она молода, жизнерадостна, ей хочется петь. Это все равно что пытаться заставить замолчать птиц в саду.

— Иногда мне хотелось бы заставить птиц замолчать, — признавалась Александрин с виноватой улыбкой. — Эти адские головные боли все мучат меня.

— Может быть, стоит больше гулять? — предлагал Лев Николаевич.

— Я устаю от прогулок, и они не доставляют мне никакого удовольствия. Сильнее меня утомляют только твои гости.

— Да ведь ко мне почти никто не приезжает! — удивлялся Лев Николаевич. — Все это старые друзья: Гюисманс, Алексис, Сеар…

Всех троих он знал уже почти восемь лет — с тех самых меданских вечеров 1880 года, в итоге которых появился на свет тот, самый первый сборник рассказов. Мистик Гюисманс, весельчак Алексис, скептик Сеар. Его свита, как называли их завистники, а на самом деле — его немногие друзья.

— Все они очень шумные и, по моему мнению, только докучают тебе.

Он так расстроился, что даже не нашелся что ответить. Но одна маленькая радость у него все же была: ему перестал жать сюртук, и с каждым днем он чувствовал, насколько легче становится дышать.

Тем временем стойкость его подвергалась все более жестоким испытаниям.

— Господин Золя!

Послеполуденный зной лишил последних сил обитателей Медана, и деревня точно вымерла. Александрин спала, как всегда после обеда, а ему дневной отдых казался теперь непростительной уступкой возрасту. Лев Николаевич высунулся в окно: внизу Жанна, источник его адовых мук, по-мужски сидела на велосипеде, опираясь о землю обеими ногами. Он невольно уцепился пальцами за подоконник, словно боясь вывалиться наружу.

— Я еду на станцию, господин Золя. Забрать для вас почту?

— Да, — не сразу отозвался он, раненный увиденным в самое сердце. — Благодарю вас, Жанна.

Она кивнула, на долю секунды приподнялась в сиденье и укатила, только спицы замелькали серебристыми иглами. Жара была ей нипочем: Жанна точно находилась внутри волшебного купола свежести и прохлады, а ему оставалось только мечтать хоть ненароком приблизиться к ней, чтобы урвать хоть глоток воздуха из-под этого купола.

Разозлившись на себя окончательно, он почти бегом рванул вниз по лестнице, вывалился в сад и, не снимая рубашки и брюк, окатился холодной водой, чего не делал ни разу за десять лет своего пребывания во Франции. Сердце захлестнуло давно забытым ощущением собственной смелости и бесшабашности. Представив себе реакцию Александрин («Ты простудишься! У тебя заболит спина!»), он поставил ведро на место и поспешно вернулся в дом.

Тем же вечером он предложил супруге почаще бывать в Париже и отметил про себя, что на парижских знакомых, в особенности не являющихся писателями, утомляемость Александрин не распространялась.

— Я рада, что ты наконец полюбил Париж, — прочувствованно сказала она.

Он не признался ей, что это не любовь, а расчет: в Париже он сможет наконец постричься и купить приличный светлый костюм — нынешняя его одежда уже безнадежно ему велика. И перчатки, ему необходимы элегантные перчатки. И кроме того, он задумал совершить еще одну покупку, но о ней Александрин пока лучше не рассказывать. Пусть это будет… сюрпризом. Да, сюрпризом.

С сюрпризом, по правде сказать, вышло не очень.

— Велосипед? Но зачем?! — поразилась Александрин. Изумление она выразила одним лишь голосом; сосредоточенно морща лоб, она отмеряла по каплям лекарство, которое по предписанию врача принимала перед каждым приемом пищи.

— Это полезнейшее физическое упражнение, — бодро объяснил Лев Николаевич. — Оно прекрасно развивает мышцы и способствует лучшему кровообращению. Ты могла бы хотя бы попробовать, — предложил он, глядя в ее кислое лицо. — Если тебе понравится, я закажу второй, и мы сможем кататься вместе.

— Я?! На велосипеде?! — ужаснулась Александрин. — Может быть, по твоему мнению, мне еще и брюки надеть, как мужчин а? Да будет тебе известно, коли уж ты так интересуешься медициной, что для женского здоровья езда на велосипеде очень вредна. Умолчу уже, что это не вполне прилично для дамы моего возраста и положения. И для господина твоих лет — тоже.

— Неприлично? — обескураженно повторил Лев Николаевич. — Отчего же? Англичане до преклонных лет ездят на велосипеде.

— Хорошо, Эмиль, — устало процедила она. — Делай что хочешь, только не показывайся никому на глаза — засмеют, пожалуй. И когда ты свернешь себе шею, вспомни, что я предупреждала тебя.

— Непременно, — обещал Лев Николаевич.

— Постой же! Ты хотя бы умеешь ездить на велосипеде?

— Нет. Но что же с того? Я уверен, что это не так уж сложно. Хотя ты права: было бы разумно сперва потренироваться под надзором более опытного ездока, — задумчиво проговорил он без всякой задней мысли, подразумевая кого-нибудь из знакомых мужского пола, кого ему удалось бы уговорить стать его велонаставником, но Александрин уже приняла решение:

— Жанна прекрасно ездит на велосипеде. Попрошу ее проследить за тобой.

— Жанну?! — Он задохнулся то ли восторгом, то ли паникой. — Что ты, ей, верно, скучно будет возиться с таким стариком, как я!

— «Скучно», — фыркнула Александрин. — Любая почла бы за счастье оказать услугу столь знаменитому и ученому человеку. Притом здесь она не так загружена работой, как в Медане, и много бездельничает. Нет, не возражай. Мне будет спокойнее, если она будет кататься с тобой, коль уж ты от своей причуды не откажешься. — И тут же загудела этим своим зычным басом: — Жанна! Подите сюда!

Пение в глубине дома прекратилось — Лев Николаевич уже так привык к нему, что даже не замечал, — и за дверью послышались быстрые легкие шаги.

— Да, госпожа Золя?