Страница 83 из 119
Сегодня она была в черной блузке, отчего казалась бледной и хрупкой, однако ни следа усталости или печали не было на ее юном лице: она всегда была весела. Ее сердце не знало страха.
— Господин Золя приобрел велосипед и желает учиться кататься на нем, — объявила Александрин. Таким же участливо-снисходительным тоном она могла бы сообщить: «Господину Золя везде мерещатся черти». — Я хотела бы, чтобы вы сопровождали его, пока он не почувствует уверенность в своих силах, и дали ему первые уроки. Только выбирайте для занятий пустынные места, чтобы никому не помешать. И ровные и сухие дороги. И пожалуйста, следите, чтобы он не перенапрягался, это может ему повредить.
Хорошо еще не сказала: «В его-то возрасте», подумал Лев Николаевич.
Жанна широко улыбнулась, блеснув белыми крепкими зубами, и склонила голову набок.
И вот осуществилось то, чего он со всем его хваленым писательским дарованием не мог даже вообразить, сочтя бы эту мечту чересчур смелой или вульгарной: он идет по Парижу рядом с Жанной и она уверенной рукой катит велосипед («мне ловчее будет, господин Золя» — он не посмел сопротивляться).
— Ездить на велосипеде не сложнее, чем на лошади, — объясняет она. — Вы любите лошадей, господин Золя?
— В юнос… раньше я много ездил верхом, — проклиная себя за случайно вырвавшееся упоминание о возрасте, отвечает он. — Так что, если эти занятия действительно похожи, вам не придется долго нянчиться со мной.
Она смеется:
— Что вы, господин Золя! Даже если бы вы никогда не катались и на лошади, езде на велосипеде можно обучиться быстрее чем за неделю. И потом, я очень люблю кататься.
— В следующий раз возьмем и ваш тоже, — предлагает он. — Дайте мне срок, Жанна, и мы помчимся наперегонки!
В первый раз у него ужасно устают ноги от постоянного вращения педалей, ему трудно ехать в горку и поворачивать, не заваливаясь набок. Но она не смеется над ним, нет! Она терпелива и сочувственна, она всегда рядом, и вовремя подхватывает готовый уже упасть с ним вместе велосипед, и дает ему советы («Чем быстрее едешь, тем легче держать равновесие. Попробуйте ехать быстрее, господин Золя!») своим чудесным певучим голосом.
Потом они стали брать на занятия два велосипеда, потом она перестала за ним присматривать и начала подбадривать, даже подзадоривать: «Ну что же вы, господин Золя? Разве вы не сможете скорее меня доехать вон до той арки?» — и вот уже они катаются вместе почти по всему городу, начисто забыв предостережение Александрин, что их могут увидеть. Они вдвоем, как две стрелы, проносятся по Булонскому лесу, и шины мягко шелестят по сочной летней траве.
Подумать только, еще два месяца назад он не любил Париж! О, теперь он без ума от Парижа, он обожает этот город. Он напишет о нем роман, несколько романов — взамен того счастья, что дал ему этот город, он готов до конца жизни писать только о Париже! Он как будто впервые видит эти набережные, мосты, фонтаны, арки, церкви. Брусчатка под колесами приводит его в восторг. Строящаяся к открытию Всемирной выставки трехсотметровая металлическая башня вызывает негодование почти у всех его знакомых, возглавляемых неутомимым Вальмоном-Мопассаном, и кажется ему чудесным символом обновления. Париж — лучший город на свете.
Безоблачная эйфория влюбленного велосипедиста Золя отягощена лишь двумя обстоятельствами: во-первых, Александрин продолжает болеть и делает это с растущим удовольствием; во-вторых, он по-прежнему ничего не пишет. Ему жаль тратить время на вымучивание новых строк, не имеющих ничего общего с тем, что сейчас составляет весь смысл его существования. Иногда они катаются с Жанной, иногда гуляют пешком. Он купил перчатки и трость и мимолетно оглядывает себя в витринах магазинов. Она увлеченно рассматривает прекрасные дамские наряды. Он скупил бы для нее их все и мучится тем, что не может этого сделать, пока не замечает, что мода для нее лишь источник новых впечатлений; в одежде она скромна и проста, и эта ее черта мила ему так же, как и все остальные.
Перед отъездом из Парижа в Руай ан Александрин все же решила ненадолго заехать в Медан, и, разумеется, к ее несказанному раздражению, туда немедленно заявился Поль Алексис. Лев Николаевич ценил его за чувство юмора и неиссякаемый оптимизм, в первую очередь в отношении натурализма и его перспектив; меж тем самому ему было очевидно, что натурализм уже идет на спад, уступая дорогу новым течениям. Художник должен быть шире школы, но Алексису, обладавшему весьма скромными писательскими талантами, рамки натуралистической школы не были даже тесноваты. А нынче он и вовсе вообразил, что, не снискав известности сам по себе, может еще принести миру пользу подробным жизнеописанием — кого бы вы думали? — Эмиля Золя!
Увы, не ему одному пришла в голову эта благодарная идея. Ко Льву Николаевичу теперь часто приезжали самоназванные биографы, вооруженные списками самых идиотских вопросов во вселенной. Сперва он тяготился этими визитами и опасался их — так и ляпнуть что-нибудь недолго, и легенда развалится в единый миг, да поди еще упомни, что ты кому из них рассказывал. Но потом он понял, что биографы эти головой вовсе не думают и даже его не слушают, хотя в глазах — преданное внимание, подобострастие даже. Потихоньку он начал вворачивать в свои ответы откровенные глупости — их проглатывали не жуя, с готовностью, только перья носились над блокнотами сумасшедшими трясогузками. Тогда он вошел во вкус и перешел к откровенным издевкам; тут главная хитрость состояла в том, чтобы выдавать их с необычайно важным, а лучше скорбным видом. Журналисты от этого приходили в полный восторг, редакторы радостно пропускали всю эту чепуху в печать, а публика… да что говорить.
— Господин Золя, вы любите Париж?
— Люблю ли я Париж?! — патетически повторял Лев Николаевич, воображая, что бы он ответил на этот вопрос хотя бы год назад. — Париж не просто моя любовь! Он безмолвный свидетель всей моей жизни, дум и стремлений. В горькие дни моей юности я жил на чердаке, откуда открывался вид на город. Этот великий Париж, неподвижный и безразличный, казался мне трагическим поверенным моих радостей и печалей. Я голодал и плакал перед ним; перед ним я любил и пережил самое большое счастье.
— Голодали, господин Золя? — сочувственно переспрашивала какая-нибудь дамочка, невольно косясь на круглый животик признанного мэтра французской литературы.