Проект «Борода»

— Вечно тебя не дозовешься, когда нужно, — завидев его, провозгласила Александрин с изрядной торжественностью. — Знакомьтесь, это господин Золя. С ним самим у вас не будет много хлопот. Но, к сожалению, к нему постоянно приезжают гости, а это всегда испорченные салфетки и скатерти. Эмиль, это Жанна Розеро, я наняла ее, чтобы следить за бельем.

Лев Николаевич мельком глянул и обомлел. Перед ним стояла юная Соня Берс — высокая, хрупкая, черноволосая, с длинной тонкой талией и нежным лицом. Всмотревшись, он понял, что общее сходство было, пожалуй, мнимым: лицо у Жанны было проще Сониного, волосы вились уж слишком буйно, нос был широковат. Но глаза, ее яркие черные глаза, были совершенно берсовские, с опасным огнем юного любопытства.

— Ну что ж ты застыл, — вздохнула Александрин. — Эмиль!

— Добрый день, мадемуазель, — спохватился Лев Николаевич. — Добро пожаловать в Медан. Сколько же вам лет? Восемнадцать?

— Двадцать один, — робко отвечала она. Голос у нее был низкий, как звуки виолончели: ничего общего со шмелиным басом Александрин.

— Вот и славно, — хлопнула в ладоши его жена. — Пойдемте, я покажу вам, где вы будете жить.

Он проводил ее завороженным взглядом и, лишь когда за ними захлопнулась дверь, пришел в себя. Перевел взгляд на отражение в зеркале, увидел себя беспристрастно, как бы ее глазами, и ужаснулся: толстый потный старик, борода всклокочена, волосы растрепаны, одет бог знает во что… раньше он и не замечал, как он отвратителен. Дамы их круга были с ним так приветливы, даже кокетливы — да не с ним, конечно, поправил он себя, а с его писательской славой и деньгами, — что Александрин не раз делала ему ревнивые замечания. То он слишком много времени уделял на банкете красавице госпоже Шарпантье — «да ведь она супруга моего издателя», отнекивался он, — то Жюли Доде как-то по-особенному на него смотрела. Пустое; ни одна женщина со времен его приезда во Францию не вызывала у него ни малейшего интереса, а ведь он перебывал в будуарах известнейших куртизанок Парижа. Да и о женщинах, оставшихся в России, он почти не вспоминал. Та безумная пора его жизни давно закончилась. Теперь он только пишет.

Пишет, строго повторил себе Лев Николаевич. Прислушиваться к сердцу он в этот раз не рискнул, подозревая, что ответ ему не понравится.

За обедом, однако же, ему кусок не лез в горло, и это не ускользнуло от внимания бдительной Александрин:

— Снова желудок? Ты не притронулся ни к пирогу, ни к рыбе.

— Что-то я в последнее время не очень хорошо себя чувствую, — закашлявшись от собственных тайных мыслей, отвечал Лев Николаевич. — По-моему, мне надо сбросить вес.

— Что ж, разумно, — оживилась Александрин. — Только, боюсь, надолго тебя не хватит: ты же такой обжора… Может быть, ты будешь дольше гулять, вместо того чтобы ограничивать себя в еде?

И без стеснения пододвинула поближе к себе очередное блюдо, высматривая лучший кусок.

— Да, свежий воздух определенно пошел бы тебе на пользу… Летом мы поедем в Руай ан. — Из всех курортов, она, по своему обыкновению, выбрала самый дорогой, однако по этому вопросу у нее были верные союзники: супруги Шарпантье на два голоса также убеждали его снова ехать в Руай ан. — Сможешь гулять сколько захочешь. Правда, одной мне уже тяжело со всем управляться. Придется только взять с собой слуг, двоих или даже троих… как тебе Жанна?

— Кто?.. Ах, Жанна. — Ему пришлось приложить все усилия, чтобы изобразить равнодушие. — Я, признаться, не очень внимателен к прислуге. Должно быть, славная. Где ты ее нашла?

— Мне рекомендовала ее Рене. — Как обычно, он не смог вспомнить, кто такая Рене. — Хорошая служанка, особенно когда дело касается ухода за бельем, — большая редкость. Но Жанна кажется довольно прилежной.

Вечером, раздеваясь перед сном, он обратил внимани е на отвратительно засаленный воротничок рубахи и дурно пахнущие пятна под мышками. И это будет брать в руки она, осознал он с огорчением и ненавистью к себе. Что же она будет о нем думать! Отныне надо следить за собой.

Да ведь она почти на сорок лет тебя моложе, ехидно напомнил он себе.

Ну и пусть! Он же не намерен… нет, определенно не намерен. Просто ему неприятно, что люди, которым он платит деньги за уход за своими вещами, вынуждены терпеть его свинство. И не стоит утешать себя тем, что они, удостоенные чести работать на известного писателя, не обратят на его вонь внимания.

В ответ на его вопросы о диете знакомый художник посоветовал Льву Николаевичу полностью отказаться от мучного, употреблять в пищу больше мяса, жареного или слегка поджаренного, и не есть досыта перед сном. Лев Николаевич в присутствии Александрин передал эти рекомендации повару и предложил жене питаться так вместе. Однако, возразила она, здоровье ее и так слабо и не хватало подвергать его лишнему риску, питаясь только мясным, господин Золя же волен чудить как ему вздумается, хоть она и убеждена, что он вскоре поймет, что пользы от эдакого питания ни малейшей.

Он же решительно отказался от хлеба и страданий от это-го не испытывал. Другое мучило его, мучило так, что адский огонь показался бы ему ласковым теплым огоньком. Глядя на очередной пирожок, который Александрин, желая испытать его силу воли, нарочно медленно отправляла себе в рот, он видел лишь одно: гибкая, по-оленьи грациозная Жанна со стопкой простынь проходит мимо него по коридору. От постельного белья сильно пахнет лавандой — любимым запахом Александрин, но одновременно он чувствует и что-то другое, неуловимый аромат, витающий рядом, — свежий, сладкий, прохладный и прозрачный, как горный ручей. Так пахла «Весна» Боттичелли, так пахли меданские луга летним вечером. Так пахла Жанна.

Она была — все его женщины сразу: грациозная, как Соня, веселая, как Таня, простая, как Аксинья… он давно не вспоминал об Аксинье, а теперь вот думал о ней часто — не потому ли, что та тоже была из крестьян? Он пытался писать, но неизменно терял мысль, засмотревшись в окно. Утомительное многообразие безделушек в кабинете было теперь неприятно взгляду. Большая часть этого хлама была подарена ему Александрин или просто приобретена ею в приступе расточительства; когда-то это его забавляло, теперь раздражало. Временами он даже завидовал своему яснополянскому двойнику: тот волен объяснять любые странности своего поведения стремлением приблизиться к простому народу. Вздумай же господин Золя сейчас объявить, что желает жить в более скромной обстановке, его, пожалуй, сочтут выжившим из ума.