Проект «Борода»

— Ого, — удивилась тетя Сима. — Но, детка, не жди от меня многого. Будь это даже мой собственный жених, за давностью лет я вряд ли бы смогла вспомнить о нем многое. А что именно тебя интересует?

— Кто были его родители. Были ли у него в Москве родственники. Где он жил. Где работал. Все, что помнишь.

— Ну давай попробуем. — Тетя Сима положила вилку и задумалась. — О родителях его я, конечно, ничего не знаю. Он и Тамаре ничего о них не рассказывал — то ли уехали, то ли умерли, непонятно. Но у нее была теория, что они были против революции. Позднее это стало называться «враг народа», а тогда их, кажется, называли «контрой». Может быть, она и не ошибалась: ведь, с ее слов, он точно был из интеллигентной, образованной семьи. Ходил в библиотеку, в театр. И при этом всю жизнь на стройках. Знаешь, как говорится? Пролетарий в исходном поколении.

— А сразу после революции он не был красноармейцем?

— Не знаю, — покачала головой тетя Сима. — Тамара говорила, что с юности работал на стройке, на самых первых советских стройках — и так до самого начала войны. Тогда ведь очень много строили.

— Он все время после революции жил в Москве?

— Кажется, да, но где конкретно — понятия не имею. По-моему, у него даже квартиры не было. Чай пить будем?

— Попозже, если можно. А что он строил?

— Да я даже если и знала, то забыла, — призналась тетя Сима. — Ты о работе своего Виталия как, многое можешь рассказать? Хотя постой. У него такая шутка была…

— «Зря я это построил»! — перебила Ольга. — Точно, бабушка же и мне это рассказывала! Совершенно об этом забыла. Если я слишком долго смотрела телевизор или отказывалась делать то, что мне сказали, пока передача не закончится, она говорила: «Зря он это построил». «Совкино» он, что ли, строил…

— А мне она то же самое говорила про радио, — кивнула тетя Сима. — Конечно, тридцатые годы, какой еще телевизор! Если она опаздывала, потому что танцевала под радио или чем-то слишком заслушивалась, он говорил: зря я это построил! И смеялся. Но больше про то, что он построил, я правда не могу тебе ничего рассказать.

— А ты не знаешь, у бабушки сохранились какие-нибудь его фотографии или письма? После ее смерти я ничего такого не нашла.

— Вообще-то у Тамары был муж, Лёля, — укоризненно напомнила тетя Сима. — Твой, между прочим, дед. И жила она у него в квартире, которую ему выделило государство. Конечно, у нее не сохранилось ни писем, ни фотографий, и я ни разу не слышала от нее ни слова сожаления по этому поводу.

— Все-таки первая любовь, — с сомнением сказала Ольга, которой ее собственная первая любовь могла бы явиться только в качестве ночного кошмара. — Ладно, тогда еще вопрос, но он совсем странный. Она никогда не говорила о чем-нибудь, что он… спрятал? О какой-то ценной вещи?

— Так, — не выдержала тетя Сима. Она подперла кулаком мягкую щеку, пахнущую «Диором», и цепко уставилась на Ольгу: — Либо ты объясняешь мне, зачем тебе все это понадобилось, либо я сильно расстроюсь. Очень уж подозрительно звучат все эти твои вопросы.

Угроза была неиллюзорной, и Ольга поняла, что выхода нет:

— Да ты понимаешь… только обещай, что это между нами. Это очень важно. Никому, ни даже Алёшке. Хорошо? Вот. Ну ладно. Есть люди, которые считают, что у него могла храниться одна очень ценная книга. Не ценная в смысле «дорого стоит», а ценная для науки. И они ее ищут, но, поскольку у этого Василия не осталось родных, все замыкается на мне. А я совсем ничего о нем не знаю и понятия не имею, где им ее искать.

— Какой детективный сюжет! — Глаза у тети Симы загорелись от восторга. — Прямо Дэн Браун. А что они собираются делать с этой книгой? Нацелились на мировое господство?

— Нет, это околонаучная история, мирового господства с ней никак не завоюешь. Максимум докторскую диссертацию. Но есть люди, которые хотели бы ее уничтожить, поэтому ты мне обещай, что ничего никому о Василии больше рассказывать не будешь, чтобы даже случайно не навести их на след.

— Ну хорошо, — пообещала тетя Сима. — Буду нема как рыба. А откуда у него ценная книга? От родителей, что ли, осталась?

— Вряд ли. Скорее, он ее, как бы это помягче… изъял. Ну то есть не передал государству.

— Вот глупости, — возмутилась тетя Сима. — Такой убежденный коммунист — и что-то утаил от государства? Скажи своим тамплиерам — могут даже не искать, только время зря потратят.

На подоконнике завибрировал Ольгин телефон — звонил СФ.

— Извини, я сейчас вернусь. — Она вышла в прихожую и только там ответила на вызов: — Ты где?

— Ну пути к тебе, — ответил он быстро. — Ты же еще у тети?

— Ну да, — обескураженно согласилась она. — Я же тебе писала. Но зачем…

— Оставайся там, я за тобой приеду, — перебил он. — Мы возвращаемся к Варваре.

— Ты нашел Митю? — спросила Ольга.

— Да, — устало сказал СФ. И, помолчав, добавил: — К сожалению, да.

1888, Медан

— Эмиль! — донесся басовитый голос Александрин с первого этажа. К пятидесяти годам она стала властной и крикливой и лишь из природной сдержанности не предъявляла своих прав на него как на полную свою собственность. — Эмиль!.. Сходите кто-нибудь за господином Золя. Скоро обед, ему пора заканчивать литературные занятия. Он совершенно испортит себе зрение.

Лев Николаевич и сам уже отложил работу. Он стоял у окна, глядя на холмы — вот вид, который никогда не сможет ему наскучить, — и вслушиваясь в длинные гудки речных буксиров, проплывавших по Сене. В последнее время гудки эти, чередующиеся с громким азартным свистом паровозов, стали его раздражать. Да и сам он раздражал себя немало — толстый, вялый, болезненный, хоть в зеркало не смотрись. Оттого его то и дело одолевало беспричинное уныние, бороться с которым не было никакой возможности. Александрин его удрученного состояния не признавала и советовала ему обыкновенно выпить чаю да съесть пирожков. Уж она-то собой была вполне довольна, несмотря ни на полноту, ни на недомогания.

— Эмиль!

Проклятая одышка, думал Лев Николаевич, преодолевая крутые ступеньки. Я ведь даже не поднимаюсь по лестнице, а спускаюсь по ней, а запыхался, будто марафонец. А вместо награды на финише я услышу: «Вечно тебя не дозовешься, когда нужно».