Страница 55 из 119
После Медана второй привязанностью Льва Николаевича неожиданно стала французская кухня, отчего он и впрямь начал полнеть. С другой стороны, кому теперь есть дело до того, что он ест и как выглядит? Соня бы, верно, ворчала… у Сони теперь другой муж, называется граф Лев Николаевич Толстой. Об этом он старался думать поменьше. По счастью, Тургенев то находился в России, то болел, и встречались они нечасто, а когда сводила судьба, разговор всегда получался торопливым и характер носил поверхностный.
Флобер отсиживался в Круассе, ограничиваясь короткими рецензиями на новые романы. Был он, как всегда, всем недоволен, первая строка — похвала, остальные десять — замечания. Лев Николаевич читал их и вспоминал, как Флобер бесцеремонно черкал в переводе его рукописи, приговаривая себе под нос: «Герой у нас будет Купо, героиня — по-русски как? Matriona? Ужасно, просто ужасно» или «Кто же так назовет стаканчик вина?» — и вписывает вместо petit verre
[8]
[Рюмка (фр.).]
— canon, «пушка»; еще про «сыграть в ящик» он говорил: defi ler la parade!
[9]
[Умереть (фр., жарг.).]
— только так! — и в общем был невыносим. А в мае Вальмон (теперь он не бросал в камин все подряд и именовал себя Мопассаном) прислал телеграмму: Флобер умер.
Похороны были очень тяжелые. Что-то не рассчитали с длиной ямы, и гроб, когда его опускали, застрял изголовьем вниз. Лев Николаевич маялся своей непричастностью к чужому горю и жалел Тургенева, который находился в это время в Спасском. Позже он послал ему письмо с соболезнованиями. Общаться ближе они не стали.
Освоившись в местных литературных делах, Лев Николаевич прекратил все сношения с «Вестником Европы». Его тяготила мысль, что победоносцевские прислужники вычитывают его текст строчку за строчкой, изучают в лупу, ищут тайные намеки. Нет уж, пусть Тургенев выкручивается сам, если ему угодно продолжать сотрудничество для обеспечения работой голодающих русских эмигрантов, — а он в этом более не участвует.
Оказавшись в полном отрыве от соотечественников, Лев Николаевич в сведениях о российской действительности довольствовался газетами. Вести приходили самые неутешительные: Веру Засулич, о которой так переживал социалист Кравчинский, оправдали, но приговор почти тотчас изменили — ей пришлось бежать в Европу. После того на присяжных уже не полагались. Полиция совершала облавы, громила типографии, арестовывала студентов сотнями; бомбисты в ответ устроили несколько неудачных покушений на государя императора. С обеих сторон гибли невинные. На скорое возвращение в Россию надеяться не приходилось.
О весельчаке Кравчинском он почти позабыл, но однажды, еще в конце своего первого меданского лета, прочитал сообщение в какой-то газете, что в России средь бела дня на прогулке был убит начальник Третьего отделения шеф жандармов Мезенцов, заколот кинжалом. Четырехгранным, для медвежьей охоты.