Проект «Борода»

Возьмем недавний пример: проект Николая Владимировича Мезенцова, начальника Третьего отделения, который Иван Ильич видел собственными глазами. Мысль его была такова: все, что хорошо зарекомендовало себя у противника, будет работать и у нас. У них брошюры — и мы выпустим брошюры. У них кружки для молодежи — и у нас будут кружки, а в их кружки мы внедрим своих агентов-пропагандистов, дабы склоняли сомневающихся на сторону Его Величества и родного отечества. Про усиление агентского корпуса — это он хорошо придумал, только агенты в революционных кружках нужны вовсе не для переубеждения сомневающихся, а для совершенно иного — чтобы жечь эту чуму каленым железом. А вот про брошюры… да кто ж в Третьем отделении может так написать, чтоб зачитались, чтоб поверили от всей души, от чистого сердца? И революционеры-то эти проклятые пишут погано, а ведь они для себя стараются, не по заданию.

Сам-то тоже много пишет. Но правду сказать — ох и скучища получается, сразу видно, что юрист! Если сон не берет, статьи Самого — наивернейшее средство: открываешь «Московские ведомости», читаешь две-три строки — вот и уснул до утра, как младенец. Хоть и замыслы у Самого великие, и ум государственный, а писать красиво не умеет.

Слово — это оружие, веско, с расстановкой чеканил Иван Ильич сам себе уже на Литейном. Но, как и в фехтовании, тут надобны талант и опыт. Сочинить так, чтобы все вокруг поверили, увлеклись и последовали за автором, способен только большой, настоящий писатель. Большими, настоящими писателями Иван Ильич живо интересовался, за каждым лично по мере своих скромных сил присматривал и карьеру свою при Самом выстраивал именно на этом непростом и никем еще не освоенном направлении. Притом к литературе как таковой он был глубоко равнодушен: кто-то там в кого-то влюбился, стрелялся, разорился, помер от инфлюэнцы — мелко, неинтересно. А вот сила, с какой большой писатель способен влиять на общественное мнение и даже менять его радикально, завораживала.

…Несмотря на вечер субботы, Сам был дома, работал в кабинете, и Иван Ильич счел это благоприятным знаком. Сказал доложить; пока докладывали, придирчиво рассмотрел себя в зеркало и остался доволен: не красный и не потный. Наружность свою печальную Иван Ильич никогда не любил — щеки толстенные, подбородок круглый, даже нос какой-то круглый, картофелиной, — ну так сам виноват, служба его сидячая, а кушает он плотно, потому как на голодный желудок хуже соображает. Еще усы плохо растут — клочками какими-то, не усы, а огорчение; зато умом и честью не обделил Господь, а это самое главное.

Спустя десять минут, замерев в почтительной позе между креслом и столом, он внимательнейше наблюдал, как Сам водит глазами по строчкам доклада, не шевеля ни лицом, ни пальцами; о чем думает — не угадать. Иван Ильич на всякий случай тоже не шевелился, хотя у него ужасно чесался нос. Эпохальный момент, понимать надо.

— Это плохо, — проговорил Сам наконец ровным скрипучим голосом. — Это отвратительно.

Иван Ильич согласно склонил голову и снова замер. Нельзя говорить, пока не спрашивают. Но тут Сам поднял на него глаза и тихо сказал:

— В докладе не сказано, чтобы графа Толстого видели в обществе подозрительных лиц.

Под «подозрительными лицами» он имел в виду установленных московских пропагандистов.

— Никак нет-с, — подтвердил Иван Ильич ему в тон.

— Нет-с… — повторил Сам и по-птичьи склонил н абок голову. — Тогда зачем он ходит к этим прачкам и кружевницам? Что его носит по дешевым кабакам? Какая ему надобность в кровельщике, сорвавшемуся с крыши и прикованному к постели на месяцы? Отчего об этом в докладе ни слова, а, Головин?

Он пытливо уставился на Ивана Ильича. Под этим немигающим взглядом тот в который раз подумал, что, хоть Самого чаще всего сравнивают с филином, он куда больше напоминает нетопыря. Длинное неподвижное лицо Самого, будто обращенное внутрь себя, и приподнятые, будто съеженные, плечи и впрямь наводили на мысль, что их обладателю куда привычнее не танцевать в ярко освещенных залах, а молча висеть где-нибудь в уголке вниз головой.

— Агенту не удалось выяснить причину устремления графа к низовому сословию, — вздохнул Иван Ильич. — Сказано только, что с артельщиками он вел разговоры об известной вам злосчастной демонстрации, — не навязывая, впрочем, собственных соображений, пока лишь собирая мнения… Но, если мне будет позволено выказать свои предположения…

— Ну выказывайте. — Сам дернул плечом.

— …то граф пишет роман, новшество которого будет в том, что главными его героями будут изображены как раз рабочие — возможно, даже кровельщик и прачка…

— Что-о?! — неожиданно взревел Сам. — Рабочие?! Да это немыслимо!

— …и их устами в этом романе будут сформулированы суждения о Казанской демонстрации. Несомненно, ошибочные и вредные, — твердо закончил Иван Ильич.

Наступила тишина. Некоторое время, вновь замерев с непроницаемым лицом, Сам, видимо, воображал чудовищные перспективы появления такого романа.

— А «Каренина»? — поинтересовался он с тихим отвращением.

За «Каренину» Ивану Ильичу следовало бы поблагодарить графа Толстого от всей души. Можно было бы годы потратить на убеждение Самого в силе общественного мнения — но когда вышли первые главы и половина светского Петербурга, обнаружив у Каренина не только высокий пост, но и оттопыренные уши, начала без особого стеснения перешептываться, что под видом Каренина в романе изображен Сам, а, значит, неверная Анна — это супруга его, Екатерина Александровна, всю мощь общественного мнения Сам ощутил на собственной сморщенной шкуре. Не спасло ничего: ни тот факт, что автор ни с Самим, ни с его супругой сроду не встречался, ни кристальная репутация последней. Казалось, сплетня эта, держащаяся на одних только каренинских ушах, так популярна именно потому, что так абсурдна, но благодаря ей Сам твердо убедился, каким влиянием могут пользоваться самые дикие идеи, а заодно на всю жизнь проникся теплыми чувствами к «Анне Карениной», графу Толстому и литературе вообще.

— «Каренина» окончена, — отчитался Иван Ильич. — Нынче граф якобы пишет роман о декабристах и с этой целью рассылает письма с просьбами выслать потребные ему материалы. Но я убежден, что это лишь ширма, за которой он прячет свое истинное намерение, и московский отчет со всей ясностью подтверждает это.

— Я хочу увидеть рукопись, — проронил Сам.