Страница 14 из 119
— Для этого нам нужен агент в Ясной Поляне, — с готовностью откликнулся Иван Ильич. — Я писал уже в докладной записке от апреля сего года, что в распоряжении Третьего отделения есть идеальная кандидатура на роль учителя в семье графа и при первой же возможности…
— Напомните, — перебил его Сам.
Иван Ильич мысленно захлопал в ладоши от восторга. Положительно, сегодня все складывалось в его пользу.
— Василий Иванович Алексеев, из дворян, завербован Третьим отделением в годы учебы в Петербургском университете. По заданию куратора сошелся с Чайковским и в целях развала кружка чайковцев в России убедил последнего ехать в Америку для создания земледельческой коммуны, — доложил Иван Ильич, наблюдая на лице Самого легкое подобие улыбки. К американской операции Иван Ильич отношения не имел, но даже и рассказывать о ней было чистым удовольствием. — Благодаря математическому таланту и познаниям в экономике довел коммуну до полного краха менее чем за два года. Вернулся в Россию, готов к новому заданию. И, осмелюсь заметить, дело не только в новом романе. По слухам, граф Толстой ведет дневник, в котором…
— Я понял. Действуйте.
Иван Ильич коротко кивнул, но все же рискнул добавить:
— Вряд ли возможно будет внедрить агента до лета. Толстые пока не ищут нового учителя.
— Как представится случай. Что-то еще?
— Допустим, — осторожно начал Иван Ильич. — Пока допустим только, что агент подтвердит наши худшие опасения. Мы можем предотвратить публикацию романа силами цензуры — но ведь он разойдется в списках. Мы ведь говорим не о каком-то неизвестном писателе. Речь идет о Льве Толстом.
Он замолчал, мысленно отпуская Самого на волю его собственного воображения. И на этот раз Сам не подвел его, послушно представив себе именно то, что от него и требовалось.
— Вы правы, — наконец сказал он ровным голосом. — Граф Толстой — чересчур влиятельная в России фигура. В своем новом социалистическом качестве он хуже, чем бомба. Он ходячая национальная катастрофа.
Иван Ильич аккуратно кивал в такт его словам, как китайский болванчик.
— Арестовать — будет очередной шумный процесс газетчикам на радость. Адвокаты, присяжные… нет, он должен погибнуть. Чинно, благородно, но уж окончательно, и желательно не покидая своего имения. Заблудиться на охоте да замерзнуть насмерть либо в болоте утонуть. Под лошадь попасть, не знаю. Это уж пусть в Третьем занимаются. — Галстук-бабочка словно вдруг стал давить Самому на горло, и он подвигал его туда-сюда нетерпеливым движением. — Будут пышные похороны, вся Россия будет оплакивать…
Иван Ильич мысленно перекрестился на удачу и еле слышно спросил:
— А может быть, пусть лучше не оплакивает?
Сам осекся и воззрился на Ивана Ильича поверх очков:
— Это как это, позвольте спросить?
— Можно избавиться от графа Толстого как… физической сущности, — осторожно заговорил Иван Ильич. — Но ведь граф Толстой — не только человек, он литературное явление. Он известный и влиятельный русский автор. Его книги ждут, обсуждают, за его идеями идут. Сейчас социалисты готовы идти за ним. Так и пусть Толстой-автор ведет своих последователей за собой… ведь необязательно, чтобы это был тот же самый человек… физически.
— Вы предлагаете… — медленно начал Сам, но в этот момент из-за дверей смежной комнаты за спиной Ивана Ильича раздался самый настоящий вой, а затем грохот, и оба они, вздрогнув, одновременно повернули туда головы.
Первым спохватился Сам. Неловко отодвинув тяжелое кресло, он обогнул угол стола, ринулся к дверям и распахнул их настежь. Иван Ильич поспешил следом; за начальственным плечом он сперва увидел лишь щуплую фигуру, корчившуюся на полу в судорогах, и не сразу признал в ней другого писателя из числа своих подопечных — Фёдора Михайловича Достоевского.
— Что это с ним? — не сдержавшись, прошептал он.
— Падучая, — сквозь зубы бросил Сам. — Да не стойте же вы столбом, помогите мне переложить его. Ну же!
Вдвоем они с трудом перетащили Фёдора Михайловича на кушетку. Сам привычным движением повернул голову несчастного немного набок — «чтобы язык не западал», пояснил он вполголоса. Писатель был без сознания, его тело сотрясала дрожь, из-под закрытых век катились крупные слезы, и еще он все время выл — теперь уже негромко, еле слышно, но на Ивана Ильича, который до сего времени ни разу не видал проявления этой ужасной болезни, все это произвело неизгладимое впечатление. Кажется, его и самого начало трясти от пережитого. Сам, напротив, был хмур и хладнокровен совершенно, из чего Иван Ильич сделал заключение, что он присутствует при припадке не впервые.
Через несколько минут Фёдор Михайлович стал дышать ровнее и затих. Он все еще был страшного бледно-серого цвета и продолжал плакать, но вроде бы постепенно приходил в себя. Наконец он открыл рот и прошептал что-то еле слышно, но Иван Ильич не разобрал слов. Зато Сам помрачнел до черноты.
— Обещайте, — по-прежнему еле слышно, но страстно прошептал Фёдор Михайлович и вдруг открыл мокрые красные глаза. — Богом поклянитесь!
Сам держал своего друга за руку и молчал, отведя взгляд в сторону.
— Нельзя, — прошептал Фёдор Михайлович. — Гений… злодейство… нельзя! Обещайте мне!
Сам тяжело вздохнул и посмотрел на Ивана Ильича, будто в поисках поддержки, но Иван Ильич лишь растерянно хлопал глазами.
— Хорошо, — ответил Сам нехотя. — Обещаю.
Больной удовлетворенно прикрыл глаза, продолжая сжимать ладонь Самого тонкими костлявыми пальцами. С минуту Сам недвижно вглядывался в его лицо, потом осторожно высвободил руку и поманил Ивана Ильича обратно в кабинет.
— Какие только дела на меня не сваливаются нежданно-негаданно! А иной раз и сам берешь, потому что душа не терпит, — пожаловался он, обращаясь, впрочем, не столько к Ивану Ильичу, сколько к чернильнице на письменном столе. — Но как же неудачно вышло! Я же сам его пригласил, отправил записку, мол, жду вас, как обычно, в субботу, после всенощной, чай пить. Да он на отдых собирался в Курскую губернию, я был уверен, что он уже уехал. Видать, задержался в Петербурге на мою беду…
— О чем он просил? — шалея от собственной наглости, спросил Иван Ильич.
— Чтобы я дал слово, что графа Толстого не убьют, — еле слышно ответил Сам. — Толстой у нас, видите ли, гений. Нельзя избавляться от гениев, даже если они революционеры. Фёдор Михайлович — сам писатель, натура тонко чувствующая, для него наш разговор стал страшным потрясением.