Страница 12 из 119
Мистер Миддл Марч: «В 70-х годах он приходит к убеждению, что все современное искусство — включая и его собственные дивные творения — суетная, паразитическая роскошь, ибо они недоступны для огромных масс трудящегося народа, ибо они являются для него чужим продуктом обеспеченного меньшинства». Роза Люксембург, 1910 год, статья из журнала «Равенство».
Фира Вагнер: Особенно вдохновляет отсутствие прямых цитат.
Мистер Миддл Марч: Некоторые только критиковать и могут.
Фира Вагнер: Ну и ни фига. Вот тебе: у Троицкого сказано, что Толстой восхищался душевными качествами революционеров, считал их «лучшими, высоконравственными, самоотверженными, добрыми людьми», в том числе Софью Перовскую. Очень печалился, когда узнал о казни Валериана Осинского. А к Победоносцеву испытывал ужас и отвращение.
Мистер Миддл Марч: Угу, ага. Фирочка, Осинского казнили в 1879. ЛОЛ, знала бы Вера Фигнер!
Фира Вагнер: Не волнуйся, ее уведомили.
СФ: Заметим, что большая часть размышлений Левина из «Анны Карениной» посвящена земельному вопросу и необходимости урегулировать труд.
ЛГ/КМ: Фигасе! я думал АК про тетку и поезд!
Странные какие-то, подумала Ольга, ищут подтверждения своих бредовых теорий у Розы Люксембург, когда подсказки лежат на виду, в биографии самого Толстого.
Аврора Крейцер: А «Письмо к издателям о Самарском голоде» вам не подойдет? Это 1873.
ЛГ/КМ: Здрасте я Настя.
ЛГ/КМ: Ты кто???
Фира Вагнер: Привет Аврора.
СФ: Еще как подойдет! Увидеть такие ужасы, какие увидел Толстой в голодающих деревнях, и не стать социалистом — это надо было совсем сердца не иметь.
В чат клана полетели еще какие-то сообщения, но их Ольга уже не увидела, потому что у нее в личке появилось очередное послание от СФ:
«Аврора, вы молодец! Не хочу показаться нахальным, но, может быть, вы согласитесь встретиться со мной лично? Завтра, в пять вечера, в музее Толстого на Пречистенке? Есть интересный разговор».
19 (31) мая 1877, Санкт-Петербург
Вот и началось, с известным удовлетворением приговаривал про себя Иван Ильич Головин, совершенно по-старчески на ходу потирая ладони, хотя человек он был еще очень молодой. Вот вам и фабричные, вот и знамя красное. Вот вам и следствие, наипрямейшее следствие встреч и разговорчиков, курсисток в деревнях, очкастых студентов на мануфактурах.
Мало нам войны!
В то время, пока чистейшие помыслами, отважные, как львы, молодые русские мужчины массово записываются добровольцами на фронт, чтобы отдать в сражении с Портой здоровье и, возможно, жизнь, худшие из нашей молодежи туда, конечно, нисколько не стремятся, нет! Эта чахоточная публика предпочитает расползаться от опасности по крестьянским избам и рабочим цехам, подобно крысам или гадюкам, и нести, нести, нести с собой смертоносную заразу.
(Сам Иван Ильич, безусловно причисляя себя к лучшим представителям русской молодежи, ни в какие добровольцы, разумеется, не записывался, полагая, что пользы от него куда больше будет здесь — на невидимом рубеже борьбы со злом.)
Безумцы, наивные слепцы те, кто полагает, что «ходебщики в народ» — явление совершенно безвредное, что крестьяне и рабочие никогда не поймут ни студента, ни курсистки и не поверят ни единому их словечку. И что самое печальное, именно эти безумцы и наивные слепцы высочайшей волей назначены эту пропаганду сдерживать.
«Надобно иметь снисхождение, люди молодые да глупые…»
Молодые? Глупые?!
Из тысячи разбросанных этой публикой ядовитых зерен хоть одно да прорастет. За пропагандой последуют стачки. За стачками — революция. И погибнет Россия, и воцарится ад на земле.
Иван Ильич поплотнее прижал к боку папку с донесением из Москвы и ускорил шаг, почти перейдя на бег, словно воцарение ада ожидалось в ближайшие полчаса и успех этого мероприятия зависел только от того, как скоро Сам ознакомится с содержимым папки. Стайка воробьев, испуганная стремительным продвижением Ивана Ильича вглубь улицы, вспорхнула с ограды и унеслась прочь, в голубой, неожиданно теплый петербуржский вечер. Иван Ильич немедленно вспотел и оттого расстроился: красная рожа и взмокшая спина совершенно не отвечали серьезности момента.
И куда он так заторопился? Еще всенощную служат, не опоздает. А на доклад к Самому, да еще такой важный, может быть судьбоносный, надлежит являться аккуратным, холодным и собранным, как и приличествует молодому человеку его положения и перспектив.
…А наши высокопревосходительства, продолжал он про себя, снова переходя на шаг, сперва годами ничего будто бы и не замечают, имеют снисхождение. Потом, спохватившись, начинают хватать социалистов десятками и рассылать их гнить по равелинам и каторгам. Положим, там им, мерзавцам, и место, но выходит-то только хуже! У каторжан есть друзья, родственники, знакомые, о политических процессах пишут в газетах. Кто-то узнает о приговоре и скажет: поделом. А кто-то пожалеет каторжанина, а тут ему под нос — лживую прокламацию да на собрание кружка приглашение. И вот он, увлекаемый в пропасть бессовестными проповедниками справедливости, ожесточается сердцем против властей, а за ним — друг или сосед, и на месте одной отрубленной головы у революционного чудовища отрастает еще пять. На месте одного выполотого сорняка остаются десятки упавших в землю отравленных семян. На колу мочало — начинай сначала.
Нет, будем справедливы, есть среди власть предержащих и люди разумные, понимающие, что одними арестами вредоносных идей не одолеть. Против пропагандистов должны выступить другие пропагандисты, наши, хорошие. Это мысль правильная, к ней Иван Ильич со всем своим одобрением. Одна беда — от такой хорошей пропаганды (вернее, наверно, будет «контрпропаганды»?), какую предлагают высокопревосходительства, цветы в горшках вянут. Складно, разумно, но очень уж тоскливо, и казенщиной веет за версту.