Проект «Борода»

Ты хочешь меня оставить, продолжала она, он меня оставил, теперь ты меня оставишь, мне лучше не жить. Она грозилась самоубийством чуть не каждый божий день, а иногда и вправду бежала то травиться, то топиться, и за ней бежали дети, или слуги, или гости — и этот безумный хоровод повторялся все чаще. Она кричала злые страшные слова и писала его друзьям злые страшные письма. Она бесконечно говорила о деньгах, завещаниях, расходах, дневниках, которые она обязательно найдет, о Черткове, который что-то там ей не отдает, и снова о деньгах и о том, что она все равно все узнает и все равно обязательно покончит с собой.

Все это у нее считалось любовью. Радостью.

Победоносцев и Зола далеко, думал Михаил Михайлович, чувствуя, как беззвездное небо опускается над его кроватью все ниже, но Соня рядом. Это она держит его будто в тисках.

Хотя почему он так решил? Верно, и сам он бесповоротно лишился рассудка. Он же не в Ясной сейчас, а в Кочетах, у Тани. Сони рядом нет, и никто его не мучит своей любовью и радостью. Значит, он волен идти.

Занимался рассвет. До светлеющего неба оставалось только протянуть руку.

Михаил Михайлович сел в кровати и осторожно спустил обе ноги на холодный пол.

Через полчаса, замирая от восторга, он тихонько перешагнул порог усадьбы и мелкими шагами, ежась от внезапного холода, пошел к воротам. Ну хотя бы нет дождя, порадовался он, как же надоел этот дождь, шел же, не переставая, считай, весь октябрь. Кругом было совсем тихо — в Кочетах вставали поздно. Птицы не пели, и черные стеклянные ветки замерли на сером небе. Открывшаяся перед ним дорога замерзла в стекло — только не в гладкое, а будто поверхность моря, покрытого барашками, за секунду схватило ледяным заклинанием. По такой дороге на дрожках ехать — одно проклятие, а пешком — это ничего, подбодрил себя Михаил Михайлович и в самом деле пошел, совершенно окрыленный своим побегом, иногда даже тихонько хихикая про себя: сбежал, на самом деле сбежал! Идти было хорошо и легко, даже не очень холодно.

Однако же куда он направляется?

Здешних мест он не знал вовсе. Нет, он бывал, конечно, у Тани и раньше, и гулять ходил, но то по хорошей, теплой погоде, а эти заморозки волшебным образом изменили все вокруг, и теперь он не узнавал ни домов, ни дороги, ну ладно, дорога еще была, вела его куда-то через лес, не страшно. То, верно, была дорога к железнодорожной станции. Он-то хотел идти к святому месту как настоящий странник, но в какой стороне теперь святое место, да и не ждут его там вовсе, а все дороги в России все равно ведут к какой-нибудь железнодорожной станции, а у этой еще и такое название хорошее — Архангельская.

В лесу было темнее, чем в поле. Незнакомая дорога то и дело коварно раздваивалась, и он выбирал всякий раз идти направо, прикидывая про себя — верст десять, мало — двенадцать осталось идти, а потом вроде бы восемь или девять, а потом лес должен был бы уже закончиться, а он все никак не заканчивался. Кругом по-прежнему не было ни души.

Заблудился, подумал Михаил Михайлович, не слишком даже и расстроившись. Пустое, не унывать! Не бывало еще такого, чтобы Лев Толстой сдался без боя! Ты не Лев Толстой, напомнил ему кто-то невидимый скрипучим Сониным голосом, но он с досадой отмахнулся: да Лев уже, Лев, я больше сделал для этого имени, чем тот, кто носил его с рождения, я умру Львом Толстым и, может быть, даже в ближайшие несколько часов, если не найду дороги, и чаша весов склонится в мою сторону окончательно и навсегда.

А пока надо все-таки найти путь к Архангельской и начать с того, чтоб вернуться к последней развилке.

Еще через час он совершенно выбился из сил и мог только удивляться, что когда-то ему было холодно — жарища же, он был весь потный. Ноги гудели, и трудно было смотреть вперед, да и не на что — под ногами, насколько хватало взгляда, простиралась одна и та же смерзшаяся коричневая рябь. Все дороги в России по замыслу своему ведут к какой-нибудь железнодорожной станции, а на деле почему-то никогда никуда не приводят.

Он по инерции еще шел вперед, надо было идти, но понимал уже, что не найдет дороги и умрет здесь, и это было обидно: будто душа блуждала в поисках Царства Божия, но устала, замерзла и погибла, не дождавшись проводника, не увидев светлых врат Архангельской. Так ведь не должно быть, задумано же совсем наоборот: ищущий да обрящет, а погибают те души, что не ищут ничего.

— Так не должно быть! — сказал он небу с упреком и в этот момент услышал голоса.

Через несколько минут на тропинке показались три довольно помятых мужика лет сорока. Увидев его, они немного сбавили шаг и недоуменно переглянулись.

— Ты тут откуда, отец? — негромко поинтересовался тот, что шел в центре, — он был немного повыше прочих и шире в плечах.

— Заблудился, — сознался Михаил Михайлович. — К станции шел.

— К станции? — недоверчиво переспросил тот, что справа. Одежда его была изумительно грязной, а бородка торчала клоками. — Эк тебя угораздило. Станция там! — И неопределенно махнул рукой, как показалось Михаилу Михайловичу, вверх.

— А вы куда идете?

— В Сосновку, — неуверенно ответил центральный. Судя по всему, он был не вполне трезв и оттого во всем сомневался.

— А до станции проводите? — взмолился Михаил Михайлович.

— Не, — отказался центральный. — Это почитай через весь лес, а там — волки.

Да какие еще волки, возмутился про себя Михаил Михайлович, я брожу тут в одиночестве четвертый час.

— Волков-то нынче осенью пропасть, — возразил центральный, будто мог слышать его мысли. — У кума три овцы уже пропало. А в Рассказовке…

— Я очень устал, — признался Михаил Михайлович, так и не пожелавший узнать, что же волки учинили в Рассказовке, и сел прямо на мерзлую бурую землю.

Мужики некоторое время молча разглядывали его.

— До большой дороги, — наконец смилостивился тот, что справа. А Михаил Михайлович-то думал, что центральный у них главный. — Там уж ты, отец, сам как-то, потому как…

Он немного подумал, стоит ли ему заканчивать свою мысль, и, видимо, решил, что это лишнее. Все трое двинулись вперед, и Михаил Михайлович, тяжело поднявшись, пошел их догонять.

В крайнем случае окажусь в Сосновке, утешал он себя. А коли не обманут и выведут к дороге на станцию, пойду, как собирался. Да уж много времени прошло; в Кочетах наверно обнаружили его отсутствие, и зять его поехал на долгуше к станции его искать. То-то его растрясет по такой дороге; весь зад, наверно, в синяках будет.

Зять меня найдет, и я вернусь домой.