Страница 66 из 79
Глава 21
К вечеру Марта поехала к старому кладбищу у маяка. Не планировала. Просто после архива не смогла вернуться домой сразу.
Кладбище было маленьким, почти забытым. Несколько десятков могил за низкой оградой, старые кресты, плиты, заросшие мокрой травой. Здесь хоронили смотрителей маяка, их жён, детей, рыбаков, нескольких неизвестных, выброшенных морем.
Нина Павловна шла рядом и ворчала:
— Очень романтический маршрут. Архив, кладбище, потом, может, для полноты дня морг?
— Вы могли не ехать.
— Не могла. У тебя сегодня лицо человека, который может начать разговаривать с камнями. Нужен свидетель.
Они нашли могилу Береговых ближе к дальнему краю. Старая плита. Почти стёртая. «Берегов Лев Андреевич». Рядом — «Берегова Анна Петровна».
Чуть ниже, на маленькой отдельной плите: «Лидия».
Без отчества. Без фамилии. Только имя.
И даты: 1901–1919.
Марта присела. Восемнадцать лет. Всего восемнадцать.
— Она умерла молодой, — сказала Нина Павловна.
Марта провела пальцем по холодному камню.
— И всё равно успела оставить след.
— Или за неё оставили.
— Нет. Она была. Этого уже достаточно.
На плите был маленький вырезанный знак. Маяк. Такой же, как на подрамнике «Утреннего берега». Марта закрыла глаза.
— Лидия была здесь.
Нина Павловна молчала.
Иногда она всё-таки умела.
Марта смотрела на имя и думала: девочка без фамилии прожила восемнадцать лет у моря, умерла, исчезла из семейных альбомов, но через неё в семье сохранилась дорога к маяку.
Не как право собственности. Не как красивая легенда. Как память. Дом у маяка стал для отца мастерской, убежищем, местом, куда он увозил старые рамы, записки, недосказанности и собственную вину. Для Марты он всегда был отцовским — и это оставалось правдой.
Но теперь под этой правдой открылся другой слой. Дом был отцовским по её личной памяти. По ключам. По мастерской. По завещанию. Но его тайна была материнской. И, возможно, именно поэтому отец так упрямо его хранил: не как имущество, а как последнюю вещь, где Ирина ещё могла говорить с дочерью, если сама уже не успела.
— Что ты сделаешь, если докажешь линию? — спросила Нина Павловна.
— Не знаю.
— Врёшь.
— Передам картины музею.
— Сразу?
— Да.
— Почему?
Марта поднялась.
— Потому что первая Марта не хотела отдавать их ни мужу, ни брату. Лидия была без фамилии. Моя мать писала «не отдавать ни тем, ни другим». Значит, это не должно стать трофеем ни семьи, ни мужчины, ни моей боли.
— А если имеешь право забрать?
— Право — не всегда причина взять.
Нина Павловна посмотрела на неё внимательно.
— Вот теперь говоришь как реставратор.
— А раньше?
— Как женщина после развода. Тоже нужная стадия, но шумная.
Марта почти улыбнулась. Телефон завибрировал. Матвей.
«Совет фонда завтра. Софья Валерьяновна будет требовать моего отстранения. Если я проиграю, фонд может занять более агрессивную позицию. Я хотел, чтобы вы знали до новостей».
Марта прочитала.
Потом написала: «Вы проиграете?»
Ответ: «Возможно».
Она набрала: «Вы боитесь?»
Пауза.
«Да».
Эта честность была маленькой. Но в ней было больше близости, чем в десятке красивых фраз. Марта посмотрела на могилу Лидии.
Потом написала: «Тогда не врите завтра. Это единственное, что сейчас выглядит сильнее победы».
Ответ пришёл не сразу: «Вы сейчас опасно похожи на человека, ради которого хочется стать лучше».
Марта долго смотрела на сообщение. Нина Павловна заглянула.
— Опять Вяземский?
— Да.
— Что пишет?
— Глупости.
— Хорошие?
Марта убрала телефон.
— Опасные.
Нина Павловна кивнула.
— Значит, хорошие.
______________________________________________
Совет фонда закончился через два часа. Матвей проиграл. Не полностью. Но достаточно.
Его отстранили от единоличного управления проектом по морской коллекции до завершения внутренней проверки. Формально — из-за конфликта интересов и репутационных рисков. Неформально — Софья Валерьяновна вернула себе доступ к рычагам.
Он вышел из зала без пальто. Забыл. Вернулся. Секретарь смотрела так, будто уже знала, что проигравших нужно жалеть тихо, чтобы не обидеть.
На телефоне было сообщение от Софьи: «Ты слишком много хотел исправить. Это всегда выглядит слабостью».
Матвей удалил. Потом открыл чат с Мартой.
Не стал писать. Что сказать? «Я проиграл»? «Вы были правы»? «Мне больно»? «Я всё ещё хочу, чтобы вы смотрели на меня не как на фонд»?
Он вышел на улицу.
Москва была сухая, холодная, равнодушная. На стеклянных фасадах отражались машины, люди, вывески. Всё продолжалось так, будто его фамилия только что не стала для него чужой.
Телефон завибрировал. Марта. Не сообщение. Звонок. Он ответил сразу.
— Да.
— Вы проиграли?
Он закрыл глаза.
— Да.
— Живы?
— Относительно.
— Хорошо.
— Это жестоко.
— Это практично. Мёртвым я бы не звонила.
Он неожиданно рассмеялся. Коротко. Устало.
— Вы сейчас на кладбище? — спросил он.
Пауза.
— Как вы поняли?
— У вас голос человека, который уже поговорил с мёртвыми и теперь перешёл к живым.
— У Лидии была могила.
Он замолчал.
— Где?
— У маяка. 1901–1919.
— Восемнадцать лет.
— Да.
— Боже.
Марта тихо сказала:
— Матвей, она была не документом.
— Я знаю.
— Нет. Сегодня я сама это поняла. Она была девочкой. Потом, возможно, девушкой. Она жила. Ходила здесь. Видела море. Может быть, знала эти картины. Может быть, ненавидела их. Может быть, они были единственным, что связывало её с матерью.
Он слушал.
— Я не хочу, чтобы вы завтра или через неделю боролись за неё как за аргумент против Софьи Валерьяновны.
— Не буду.
— И за картины — как за способ вернуть себе фонд.
— Не буду.
— Вы уверены?
Он посмотрел на стекло здания фонда.
— Нет. Но буду помнить, что обещал.
— Достаточно.
Матвей усмехнулся.
— У вас сегодня щедрый день.
— Нет. Тяжёлый.
— Марта.
— Что?
— Спасибо, что позвонили.
Пауза.
— Я не должна была.
— Знаю.
— Но захотела.
Он закрыл глаза.
Этого было слишком много для человека, который только что проиграл совет фонда и пытался убедить себя, что потеря контроля — не конец личности.