Страница 57 из 79
— Не только. Если доказать, что вокруг картин юридический хаос, фонд сможет потребовать временного внешнего управления проектом. Под предлогом защиты наследия. Меня отстранят. Музей поставят в зависимость. Воронцовых втянут публично. А вы...
— Что я?
Матвей посмотрел прямо.
— А вас превратят в эмоционально заинтересованную сторону. Бывшая жена генерала, женщина с личной связью, реставратор, которая не может быть объективной.
Марта почувствовала, как в груди поднялся холод.
— Удобно.
— Да.
— И вы говорите это так, будто уже видели подобные схемы.
— Я вырос среди людей, которые называют войну за влияние «защитой памяти».
Марта закрыла ноутбук.
— Тогда почему вы здесь, а не у Софьи Валерьяновны?
— Потому что если пойду к ней сейчас, она увидит, что попала.
— А если не пойдёте?
— Она решит, что я слабее, чем думала.
— И?
Матвей усмехнулся.
— Я не слабее. Просто впервые не хочу выигрывать любой ценой.
Она посмотрела на него внимательнее. Это была не красивая фраза. Скорее признание зависимости. От победы. От контроля. От фамилии.
— Вы меняетесь, — сказала Марта.
— Это неприятно?
— Настораживает.
— Справедливо.
Лидия Сергеевна заглянула в зал.
— Марта Андреевна, Матвей Сергеевич, юристы через десять минут будут на связи.
— Хорошо.
Она ушла.
Матвей тихо сказал:
— Я должен предупредить вас.
— О чём?
— Если это Софья Валерьяновна, она не остановится на публикации.
— Что будет дальше?
— Она попытается вывести вас из проекта. Через сомнение в вашей объективности. Через прессу. Через департамент. Через то, что вы связаны с Александром, Варварой, домом у моря и теперь ещё с ребёнком.
— То есть через всё, что у меня болит.
— Да.
Марта усмехнулась.
— Как продуманно.
Матвей посмотрел на неё.
— Я не позволю ей.
Фраза прозвучала резко. Слишком резко. Марта медленно подняла глаза.
— Нет.
Он понял. Но не сразу.
— Я хотел сказать...
— Я знаю, что вы хотели сказать. Поэтому и говорю: нет.
— Марта Андреевна.
— Не надо меня защищать так, будто я снова объект. Даже если объект культурного значения.
Он выдохнул.
— Принято.
— Нет, не принято. Услышано. Принято будет, когда вы не сделаете.
Он кивнул.
— Хорошо. Я не буду говорить «не позволю». Я скажу иначе. Я не дам ей использовать мой фонд против вас.
— Вот так лучше.
— Учусь.
Она снова открыла ноутбук.
— Тогда начнём с простого. Кто знал имя ребёнка?
Матвей помрачнел.
— Варвара и Александр.
— И теперь мать Александра.
— Значит, Воронцовы.
— Не все Воронцовы. Его мать.
— Вы защищаете его?
— Я уточняю.
Он замолчал. Потом сказал:
— Извините.
— За что?
— За то, что мне легче подозревать его род целиком, чем одного конкретного человека из своего.
Марта посмотрела на него.
— Это уже похоже на честность.
— Она утомляет.
— Привыкайте.
______________________________________________
Александр приехал в госпиталь ровно через час. Варвара ждала не в ординаторской. В пустом кабинете для консультаций, который Антон договорился занять на десять минут. Сам Антон ушёл. Не спросил, не остался рядом, не предложил быть свидетелем.
Только сказал:
— Я в коридоре. Если нужно — позови.
Варвара кивнула. Ей нравилось это «если нужно». Не «я буду рядом, потому что знаю лучше». Не «я не оставлю тебя одну». Просто: если нужно.
Александр вошёл и сразу закрыл дверь. Он выглядел так, будто за час успел прожить несколько неприятных жизней.
— Я виноват, — сказал он.
Без вступления. Без объяснений. Варвара даже растерялась. Она готовилась к защите. К «я не думал». К «мать не могла». К «я просто сказал». К очередной мужской попытке уменьшить последствия хорошим намерением. А он сказал: виноват. И этим сбил её злость с удобной траектории.
— Да, — ответила она. — Виноват.
Он кивнул.
— Я сказал матери. Вчера вечером. Она спросила, как ты, как ребёнок. Я сказал, что девочка. Потом... имя.
— Зачем?
Он молчал.
— Александр.
— Потому что мне хотелось произнести его кому-то из своих.
Фраза была тихой. И честной. Варвара почувствовала, как внутри снова сжалось.
— Из своих, — повторила она.
Он понял. Поздно, но понял.
— Варя...
— Я дала тебе имя дочери. Не фамильную новость. Не сообщение для семейного альбома. Не повод принести её в дом Воронцовых ещё до рождения.
— Я знаю.
— Нет. Ты сейчас узнаёшь.
Он не спорил. Это было правильно. И раздражало.
— Твоя мать кому-то сказала? — спросила Варвара.
— Говорит, нет.
— Ты ей веришь?
— Не знаю.
— Прекрасно.
— Я не буду её защищать, пока не пойму.
— А потом?
— А потом тоже не буду, если она причастна.
Варвара внимательно посмотрела на него.
— Ты понимаешь, что дело не только в публикации?
— Да.
— В чём?
Он выдохнул.
— Я взял то, что принадлежало тебе и ребёнку, и отнёс туда, где это стало частью фамилии.
Она отвернулась к окну. Слёзы подступили резко. Не от слабости. От облегчения, что он сам назвал это.
— Ненавижу, когда ты наконец понимаешь, — сказала она.
— Почему?
— Потому что тогда я уже не могу просто злиться. Он сделал шаг.
Остановился.
— Можно подойти?
Она закрыла глаза.
— Нет.
Он остался на месте. И это было почти невыносимо.
— Я больше не хочу называть её Лидией, — сказала Варвара.
Александр побледнел.
— Из-за меня.
— Из-за того, что имя украли. Не знаю, вернётся ли.
— Понимаю.
— Нет. Не говори так. Ты не понимаешь, что такое носить ребёнка и вдруг увидеть его имя в чужой грязи.
— Не понимаю, — сказал он. — Но хочу сделать то, что ты скажешь.
— Не делай её Воронцовой.
Он замер. Вот она. Фраза, которая, видимо, стояла между ними с самого утра и ждала.
— Я уже говорила про фамилию, — продолжила Варвара. — Но теперь это не просто желание. Это условие. Она будет с моей фамилией. И если потребуется, я юридически закреплю всё до родов.
Он медленно сел напротив.
— Хорошо.
Варвара смотрела на него.
— Ты даже не спросишь?
— Спросил бы старый я.
— А новый?