Генеральский развод. А что после?

Лидия Сергеевна тихо прочитала.

— «Не мужу и не брату. Тому, кто сохранит свет».

Нина Павловна медленно сняла очки.

— Умная была женщина.

Марта смотрела на фразу. Не мужу. Не брату. Муж — Воронцов. Брат — Вяземский. Марта Сергеевна, та первая, старая, вычеркнутая, почти легендарная, не хотела отдать картину ни одному из мужчин, вокруг которых теперь снова выстроился спор.

— Это может быть завещательная формула? — спросила Лидия Сергеевна.

— Может быть частью дарственной, — сказала Марта автоматически. — Или личной записки. Или указанием на хранителя.

— Хранителя чего? — спросил Матвей.

Марта посмотрела на обе картины в отчёте.

— Света, очевидно.

— Это не юридическая категория.

— К счастью.

Матвей выдохнул.

— Марта Андреевна, если эта фраза подлинная, она может полностью разрушить претензии обеих семей.

— Именно.

— И вас это радует?

Она посмотрела на него.

— А вас нет?

Он не ответил. И это было ответом. Нина Павловна сказала:

— Вот теперь стало интересно. Не потому, что нашли картину. А потому, что покойница, кажется, всех вас обвела вокруг пальца.

— Нина Павловна, — устало сказала Лидия Сергеевна.

— Что? Я выражаю научный восторг.

Марта взяла распечатку. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Ей вдруг стало ясно: первая Марта не была жертвой, которую нужно красиво оплакать. Она сопротивлялась. Прятала. Решала. Оставляла фразы там, где мужчины искали подписи. И теперь, спустя больше века, её голос звучал сильнее всех фамильных архивов.

— Продолжайте, — сказала Марта.

Лидия Сергеевна кивнула.

— Есть ещё одна деталь. На «Утреннем береге» под верхним слоем, в области неба, обнаружены следы первоначальной фигуры. Очень слабые. Возможно, там была женщина на берегу. Потом её закрыли.

— Женщина? — спросил Матвей.

— Да. Маленькая фигура. Стоит у воды.

Марта закрыла глаза. Конечно. Женщину убрали даже с берега. Оставили море. Свет. Дом. Но её саму закрыли.

Нина Павловна тихо сказала:

— Ну вот. Вся история искусства в одной экспертизе. Женщина была, потом её закрасили, потом мужчины спорили, кому принадлежит пустой берег.

Матвей молчал. Марта посмотрела на экран. Он был бледен. И впервые она увидела не только его потерю, но и стыд. Не за себя. За свой род. За то, как удобно ему было считать картину семейной раной, пока не выяснилось, что в центре этой раны стояла женщина, которую обе семьи предпочли не видеть.

— Матвей Сергеевич, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Да.

— Фонд готов отказаться от публичных заявлений до полного заключения?

Он помолчал. Секунду. Две.

— Да.

— Уверены?

— Нет. Но готов.

— Это разные вещи.

— Поэтому и уточняю. Я готов. Уверенным буду позже.

Она кивнула.

— Достаточно.

После звонка Нина Павловна осталась с Мартой в лаборатории.

— Ну что? — спросила она.

— Что?

— Сердце ёкнуло?

— От отчёта?

— От Вяземского, дурочка.

Марта устало посмотрела на неё.

— Вы невозможны.

— Нет. Я внимательна.

— Сейчас не время.

— Никогда не время. Поэтому люди и влюбляются как идиоты: между отчётом, беременностью чужой женщины и поздним слоем неизвестной краски.

Марта взяла распечатку.

— Я не влюбляюсь.

— Конечно. Ты просто следишь за его лицом, как за проявляющейся надписью.

— Профессиональная привычка.

— Угу. И сердце у тебя тоже профессиональное. Работает по методичке.

Марта не ответила. Потому что в чём-то Нина Павловна была права. Матвей стал для неё не только человеком, который принёс документы. Он стал местом, где будущее уже не выглядело пустым. И это пугало почти так же, как любовь к Александру, которая всё ещё не умерла.