Генеральский развод. А что после?

Глава 17

На пятой неделе случилась утечка. Не первая. Но самая опасная. На этот раз в сеть попал не намёк культурного канала, а почти полноценная статья: «Картина из спальни генерала Воронцова может оказаться утраченной работой из коллекции Вяземских». В тексте было всё, что не должно было быть. Дом у моря. Спальня. Беременная любовница генерала. Брошенная жена-реставратор. Миллионный фонд Вяземского. Старые семейные тайны. «Любовный треугольник вокруг культурного наследия» — так назывался один из подзаголовков.

Марта прочитала статью утром в мастерской и почувствовала не злость. Брезгливость. Как будто кто-то вошёл в её жизнь грязными руками, потрогал всё самое больное, разложил на витрине и приклеил ценники. Через десять минут позвонила Лидия Сергеевна. Почти плакала. Через пятнадцать — Полина Степановна. Говорила коротко: «скриншоты», «досудебная претензия», «не комментировать», «не отвечать журналистам».

Через двадцать — Александр. Марта не ответила. Он написал: «Я не давал информацию. Проверяю источник только в рамках публичных данных. Без вмешательства в твою часть». Она прочитала. Не ответила.

Через минуту написал Матвей: «Это не фонд. Я разберусь». Марта посмотрела на экран и впервые за долгое время почувствовала к нему настоящую злость. Не за то, что он сделал. За то, что первая его фраза была не «как вы», а «это не фонд». Защита себя. Фамилии. Структуры. Не её.

Она набрала: «Не надо разбираться вместо меня».

Ответ пришёл быстро: «Я разбираюсь не вместо вас. Это удар и по моей семье».

Она написала: «Вот именно. Вы снова первым делом увидели свою семью».

Он не ответил. И это тоже было ответом.

Вечером Матвей приехал к дому у маяка. Марта не открыла. Он стоял за калиткой под дождём, в пальто, без зонта. Не звонил второй раз. Не стучал. Просто стоял. Марта смотрела из окна кухни.

Нина Павловна, стоявшая рядом, сказала:

— Красиво мокнет.

— Не смешно.

— Я не смешу. Я оцениваю композицию.

— Я не выйду.

— Не выходи.

Матвей поднял голову, будто почувствовал, что она смотрит. Марта отступила от окна. Телефон завибрировал.

Сообщение от него: «Вы правы. Я первым делом защитил фонд. Это было плохо. Но не только плохо: это было привычно. Я не сразу понял, что вас снова выставили вещью в чужом споре. Простите».

Марта смотрела на текст. Долго.

— Он извинился, — сказала она.

Нина Павловна хмыкнула.

— Уже не зря мок.

— Вы невыносима.

— Ты повторяешься.

Следом пришло второе сообщение: «Я уеду через пять минут. Приехал не давить. Просто не хотел, чтобы день закончился моей последней неправильной фразой».

Марта закрыла глаза. Вот это было хуже. Гораздо хуже. С плохим Матвеем всё было бы проще. С тем, кто видит свою ошибку и не лезет насильно исправлять, — сложнее.

Через пять минут за окном действительно хлопнула дверца машины. Фары ушли по дороге. Марта не вышла. Но ночью долго не могла уснуть. Не потому, что простила. Потому что захотела простить.

______________________________________________

Александр статью увидел в машине. Ехал к Варваре на плановый приём, водитель молчал, за окном был мокрый город, и телефон вдруг стал тяжелее. Он прочитал всё. До конца. Не потому, что хотел. Потому что должен был знать, какую грязь теперь увидит Варвара. «Беременная любовница генерала». Эта фраза стояла в тексте как плевок. Не в него. В неё. Александр почувствовал холодную ярость. Привычную. Рабочую. Удобную.

За минуту он уже знал, кому позвонить, кто найдёт автора, кто узнает источник, кто заставит редакцию убрать материал, кто поговорит с теми, кто считает, что чужую беременность можно использовать как специю для скандала. Потом остановился. Позвонил не туда. Варваре. Она ответила не сразу.

— Видела? — спросил он.

— Да.

Голос спокойный.

Слишком.

— Я еду к тебе.

— Зачем?

— Варя.

— Нет, правда. Зачем?

Он молчал.

— Чтобы защитить? Разобраться? Сделать так, чтобы они пожалели?

— Да.

— Не надо.

— Они написали про тебя.

— Я умею читать.

— Это мерзко.

— Да.

— Я не могу оставить это просто так.

— А я не хочу, чтобы моя жизнь снова стала поводом для твоей войны.

Он сжал телефон.

— Что ты предлагаешь?

— Сначала спросить, чего хочу я.

Он закрыл глаза.

— Чего ты хочешь?

Пауза.

— Чтобы статья исчезла. Законно. Без твоих людей из тени. Без звонков, после которых все начинают бояться фамилии Воронцов. Через юриста. Через редакцию. Через суд, если надо.

— Хорошо.

— И ещё.

— Да?

— Чтобы ты приехал на приём не как мужчина, которого разозлили. А как отец, который умеет не приносить грязь в кабинет врача.

Александр выдохнул.

— Понял.

— Правда?

— Да.

Он отключился. И впервые за много лет ярость осталась без немедленного приказа. Это было почти физически невыносимо. В клинике Варвара ждала у окна. Увидев его, внимательно посмотрела в лицо.

— Дышишь?

— С трудом.

— Но молчишь.

— Да.

— Уже хорошо.

Они прошли к врачу. Всё было нормально. Девочка росла. Сердце билось. Варвара слушала врача, Александр смотрел на экран и понимал: вот здесь настоящая срочность. Не статья. Не фамилия. Не грязь. Не то, что кто-то посмел. Сердце. Маленькое, быстрое, упрямое. После приёма Варвара сказала:

— Я поговорила с юристом больницы. Они помогут составить заявление по поводу распространения информации о беременности.

— Я подключу Полину Степановну. Если ты не против.

Она подумала.

— Не против. Через меня.

— Через тебя.

— И не надо делать из этого долг чести.

— А что это?

— Защита границ.

Он кивнул.

— Хорошо.

Варвара посмотрела на него.

— Ты очень хочешь кого-нибудь уничтожить?

— Очень.

— Не сегодня.

— Не сегодня.

Она вдруг взяла его под руку. Не как женщина, которая просит опоры. Как человек, который признаёт: сейчас рядом идти легче. Александр не накрыл её руку своей. Не усилил жест. Не превратил в обещание. Просто пошёл рядом до машины. И этого оказалось достаточно.

______________________________________________