Страница 48 из 79
Глава 16
Картины увезли в федеральный центр в четверг утром. Без торжественности. Без музыки. Без красивой музейной суеты, которую любили показывать в репортажах о спасённом наследии.
Был холодный ветер, серый служебный фургон, два контейнера с климатическим контролем, четыре подписи, три видеозаписи, один юрист фонда, один музейный юрист, Лидия Сергеевна с лицом человека, который мысленно уже пишет объяснительную, и Марта, стоящая у входа в музей с таким выражением, будто увозят не две картины, а два возможных ответа, к которым она ещё не готова.
«Лунная дорога» уезжала первой. Тёмная, с лунной полосой на воде и фразой, спрятанной под поздней записью.
«Утренний берег» — следом. Светлый, почти спокойный, слишком долго висевший в спальне дома, где Марта когда-то была женой Александра.
Матвей стоял рядом. Александр — на другой стороне площадки. Оба приехали официально. Оба подписали документы. Оба держались на расстоянии. И оба, что было хуже всего, делали это правильно.
Марта поймала себя на том, что злится. Не на них. На это правильное поведение. Раньше мужчины были удобнее для внутреннего суда: Александр давил, Матвей недоговаривал. Один вторгался, другой контролировал. Можно было отталкивать обоих и чувствовать себя почти честной. Теперь Александр не вторгался. Матвей не требовал. И Марте пришлось остаться наедине не с их ошибками, а со своим выбором.
Когда контейнеры закрыли, Лидия Сергеевна подошла к ней.
— Предварительные результаты обещают через четыре недели. Полное заключение — не раньше чем через два месяца.
Два месяца. Раньше Марта подумала бы: долго. Теперь — недостаточно. Она кивнула.
— Все промежуточные отчёты — мне, музею и официальным сторонам одновременно.
— Конечно.
Матвей, услышав, сказал:
— Фонд не будет запрашивать отдельные материалы в обход вас.
Марта посмотрела на него.
— Вы это как обещание говорите или как заявление для протокола?
— Как обещание. Для протокола я уже подписал.
Александр поднял глаза.
Он стоял дальше, но услышал.
— Воронцовы тоже, — сказал он.
Марта повернулась к нему.
— Что — тоже?
— Не будут запрашивать отдельно. Не будут давить. Не будут искать быстрый доступ через фамилию.
— Ты говоришь так, будто фамилия всё ещё работает.
— Иногда работает. Поэтому и говорю.
Ей нечего было ответить. Это раздражало. Марта застегнула пальто.
— Тогда до отчёта.
Матвей чуть склонил голову.
— До отчёта.
Александр сказал:
— Береги себя.
Она посмотрела на него. Он сразу понял ошибку.
— Извини. Не как требование.
— А как что?
— Как привычка, которую я пока не умею правильно произносить.
Она почти улыбнулась. Не улыбнулась.
— Учись молча.
— Хорошо.
Фургон тронулся. Марта смотрела, как он выезжает со двора музея, и думала: вот так, наверное, выглядит отсрочка приговора. Тебе говорят: ответ будет позже. А жить нужно сейчас.
______________________________________________
Первую неделю после отправки картин Марта пыталась вернуться к обычной работе. Обычная работа не далась. В мастерской музея её ждала икона с потемневшим олифным слоем, два портрета районных купцов с трещинами по лаку, маленький натюрморт с грушами и неприятный бюст неизвестного чиновника, который реставрации не подлежал, но почему-то вызывал у Лидии Сергеевны личную нежность.
Марта работала аккуратно. Даже хорошо. Руки знали, что делать. Глаза видели повреждения. Голова составляла последовательность действий. Но внутри всё время стояла пауза. Как будто главная работа уехала, а вместе с ней — право чувствовать.
Нина Павловна приехала в музей в среду, посмотрела, как Марта очищает крошечный участок фона на портрете купчихи, и сказала:
— Ты работаешь как хирург на вскрытии.
— Это плохо?
— Для покойника — уже всё равно. Для картины — скучно.
— У меня нет настроения веселиться с купчихой.
— А ты попробуй. У неё лицо женщины, которая знала три способа отравить мужа и выбрала четвёртый — пережить.
Марта невольно посмотрела на портрет. Купчиха действительно смотрела с полотна так, будто пережить мужа было не утратой, а стратегией.
— Вы ужасный человек, — сказала Марта.
— Зато полезный.
— Полезные люди тоже утомляют.
— Знаю. Поэтому я ненадолго.
Но осталась на три часа. Проверила пробы, поругала растворитель, выпила музейный чай, назвала его «оскорблением кипятка» и, уходя, вдруг сказала:
— Не жди отчёта как разрешения жить.
Марта замерла.
— Я не жду.
— Ждёшь. Думаешь: вот придёт заключение, и станет ясно, кто виноват, кто прав, кому принадлежит прошлое, с кем тебе говорить, кого простить, кого вычеркнуть.
— А разве нет?
— Нет. Заключение скажет, какой пигмент где лежал. Всё остальное придётся решать тебе. Никакая лаборатория не определит содержание любви, глупости и трусости в человеке.
— Жаль. Было бы удобно.
— Удобно — это не к жизни. Это в мебельный магазин.
Нина Павловна ушла. Марта вернулась к купчихе. Теперь та смотрела ещё подозрительнее.
______________________________________________
На второй неделе Александр собрал детскую кроватку. Не потому, что Варвара попросила. Она не просила. Она вообще всё реже просила. Варвара прислала ему короткий список вещей, которые нужно было купить к рождению ребёнка, и отдельной строкой написала: «Не покупай всё самое дорогое. Это не конкурс компенсации».
Он перечитал трижды. Потом заказал не самое дорогое. Потом отменил. Потом выбрал среднее. Потом позвонил Варваре и спросил:
— Уточни, пожалуйста, какие параметры важны.
На том конце возникла пауза.
— Ты правда спрашиваешь?
— Да.
— А не делаешь вид, что спрашиваешь, чтобы потом купить танковую люльку из красного дерева?
— Я работаю над собой.
— Я слышу, как ты страдаешь.
— Сильно.
Она тихо рассмеялась. И этот смех почему-то остался у него в груди дольше, чем должен был.
Кроватку привезли в квартиру Варвары в субботу. Собирали втроём: Александр, Варвара и Антон Лебедев, который зашёл «на десять минут занести документы» и остался, потому что инструкция была написана человеком, ненавидевшим семьи.
Ситуация могла стать нелепой. И стала. Александр держал боковую стенку. Антон искал нужный винт. Варвара сидела на стуле и командовала, потому что наклоняться ей уже было неудобно.
— Нет, это не туда, — сказала она.