Страница 40 из 79
Он не улыбнулся. Не сделал шага. Не сказал ничего красивого. Только кивнул.
— Я знаю.
Варвара подняла брови.
— Самоуверенно.
— Нет. Наблюдательно.
— И что ты с этим делаешь?
— Ничего.
— Почему?
— Потому что ты беременна от другого мужчины, у тебя сложная жизнь, а я не хочу становиться местом, куда ты падаешь, чтобы не стоять самой.
Она смотрела на него долго.
Потом тихо сказала:
— Вот именно поэтому ты мне и нравишься.
— Это опасная логика.
— У меня вообще с логикой сейчас плохо.
— Неправда.
Он встал.
— Я пойду. Крекеры ешь.
— Антон.
Он остановился.
— Спасибо, что ничего не делаешь.
Он чуть улыбнулся.
— Самое трудное достижение взрослого мужчины.
И вышел. Варвара осталась одна. С крекерами. С ребёнком. С завтрашним приёмом. И с мыслью, что новая жизнь может начаться не с нового мужчины. А с того, что никто не требует от тебя немедленно выбрать, кого любить.
______________________________________________
Музейная группа приехала в дом у маяка через два часа. Марта заранее написала Лидии Сергеевне официальное разрешение на осмотр найденного этюда, но с условием: предмет не покидает дом до первичной фиксации и согласования правового статуса.
Лидия Сергеевна приехала с фотографом, экспертом по деревянной основе и двумя контейнерами для транспортировки, которые Марта сразу запретила даже открывать.
— На всякий случай, — сказала Лидия Сергеевна.
— На всякий случай — это фраза, после которой предметы исчезают на экспертизу на полгода.
— Марта Андреевна, вы становитесь подозрительной.
— Я работаю с Вяземскими и Воронцовыми. Это профессиональная адаптация.
Матвей, стоявший у окна, тихо сказал:
— Справедливо.
Она не посмотрела на него. Этюд положили на стол в мастерской отца. Фотограф сделал серию снимков. Эксперт долго изучал доску, края, грунт, остатки наклейки.
— Конец девятнадцатого возможен, — сказал он наконец. — Но без лаборатории я бы не утверждал.
— И не утверждайте, — сказала Марта.
— Письмо «М.В.» на обороте может быть позднее.
— Может.
— Дом на изображении похож на этот.
— Похож.
Эксперт поднял глаза.
— Вы очень осторожно отвечаете.
— У меня аллергия на семейные легенды.
Матвей усмехнулся.
Нина Павловна, сидевшая у шкафа, сказала:
— И на мужчин с архивами.
— Это отдельная аллергия, — ответила Марта.
Работа шла почти спокойно. Пока фотограф не попросил снять старую защитную бумагу с одного края оборота, чтобы проверить маркировку. Марта согласилась. Осторожно. Миллиметр за миллиметром. Под бумагой обнаружилась не маркировка. А тонкий сложенный листок. Он был спрятан между доской и старой наклейкой так аккуратно, что без повреждения края его можно было не заметить ещё сто лет. Все замолчали. Марта взяла пинцет. Листок вышел легко. Слишком легко. Будто ждал.
Бумага была тонкая, почти прозрачная, с тёмными пятнами по краям. Текст на ней — не старый дореволюционный. Поздний. Ручка. Синие чернила. Почерк женский. Марта узнала его сразу. Мать.
«Если это нашли, значит, я ошиблась или не успела.
Марта, не отдавай этюд ни Вяземским, ни Воронцовым, пока не узнаешь, где большая работа. Они все будут говорить о праве. Никто не скажет о цене.
“Утренний берег” не в музее.
Он там, где ты была счастливее всего, пока не поняла, что счастье тоже может быть комнатой без выхода.
Прости меня.
Мама».
Марта перестала видеть края листа. Звуки исчезли. Остался только почерк. Мамин. Живой. Страшный. «Там, где ты была счастливее всего...» Она не сразу поняла. Потом поняла. И почувствовала, как леденеют пальцы. Не дом у маяка. Не музей. Не архив Вяземских. Место, где она была счастливее всего. Дом у моря. Дом Александра. Их спальня. Там, где она когда-то думала, что её выбрали навсегда.
Матвей первым нарушил тишину.
— Что это значит?
Марта медленно сложила лист.
— Это значит, что моя мать была жестоким драматургом.
Нина Павловна подошла ближе. Прочитала. Закрыла глаза.
— Ирина, чтоб тебя, — сказала она тихо. — Даже с того света театрально.
Лидия Сергеевна осторожно спросила:
— Где может быть большая работа?
Марта смотрела на окно. За ним маяк днём был почти невидим. Но она знала, куда повернёт луч ночью.
— В доме у моря, — сказала она.
Матвей повернулся.
— У Александра?
— Да.
— Вы уверены?
— Нет. Но моя мать писала не для вас. Для меня. И я знаю, что она имела в виду.
Матвей сжал челюсть. Он понял быстрее остальных.
— Вам придётся туда поехать.
— Да.
— Я поеду с вами.
— Нет.
— Марта Андреевна...
— Нет.
Он сделал шаг.
— Если там действительно «Утренний берег», фонд должен присутствовать.
— Фонд подождёт.
— Это не только ваша личная история.
— А это не только ваша утраченная собственность.
Они смотрели друг на друга. И снова между ними стояла не симпатия, не влечение и не спор о методике. А право. На правду. На боль. На то, чтобы первым войти в комнату, где может оказаться ответ.
— Я не позволю вывезти работу без фиксации, — сказал Матвей.
— А я не позволю вам входить в мою бывшую спальню под знаменем культурного наследия.
Он побледнел. Лидия Сергеевна шумно вдохнула.
Нина Павловна сказала:
— Очень правильная фраза. Неприятная, но правильная.
Матвей отступил.
— Хорошо.
Марта не ожидала.
— Просто хорошо?
— Нет. Очень плохо. Но я услышал.
Он взял пальто.
— Я буду ждать официального сообщения. И, Марта Андреевна.
— Что?
— Если Воронцов попытается скрыть работу...
— Он не попытается.
— Вы уверены?
Она подумала. Не о старом Александре. О новом, ещё неровном, ещё опасном, ещё слишком привыкшем управлять. И всё-таки сказала:
— Нет. Но я дам ему возможность не стать своим отцом.
Матвей кивнул.
— Это щедро.
— Это не для него.
— Для себя?
— Для правды.
Он посмотрел на неё так, будто хотел что-то сказать. Не сказал. И правильно сделал.
______________________________________________
Александр открыл дверь дома у моря сам. Без охраны. Без водителя. Без Сергея, который раньше появлялся прежде, чем Марта успевала нажать на звонок. Она стояла на крыльце и впервые за пять недель смотрела на дом, где прожила десять лет.