Страница 26 из 79
Глава 9
За первый месяц Марта научилась не плакать по утрам. Это не означало, что боль прошла. Она просто сменила расписание.
Раньше боль приходила сразу после пробуждения, садилась на край кровати и напоминала: Александр изменял. Варвара беременна. Дом у моря больше не твой. Десять лет брака можно вынести из жизни за одну ночь, но нельзя вынести из тела так же быстро.
Потом боль стала приходить позже. После кофе. После разговора с мастером. После письма от адвоката.
После того, как Марта ловила себя на желании написать Александру: «Ты помнишь, где у нас лежали документы на мастерскую?» У нас. Вот это «у нас» держалось крепче, чем любовь.
За первый месяц дом у маяка перестал быть убежищем и стал работой. Сначала протекала крыша. Потом выяснилось, что старую проводку действительно лучше не трогать мокрыми руками. Потом печник, которого посоветовал мастер по крыше, посмотрел на камин и сказал:
— Кто это делал?
— Люди с руками, — ответила Марта.
— Нет. Люди с намерениями. Руки в процессе не участвовали.
Она впервые рассмеялась так, что не пришлось потом отворачиваться к окну.
Потом появился новый замок на калитке. Потом — нормальные дрова. Потом — обогреватель перестал быть главным героем дома. Потом в кухне наконец запахло не сыростью, а хлебом, кофе и краской для оконных рам. Марта красила их сама. Плохо. Неровно. С пятнами на руках, рукавах и даже на щеке, хотя каким образом краска добралась туда, оставалось загадкой.
Нина Павловна, приехавшая проверить, не умерла ли её бывшая ученица среди бытовых подвигов, остановилась на пороге кухни и сказала:
— Художественно.
— Это значит плохо?
— Это значит, если бы окно было иконой семнадцатого века, я бы тебя убила.
— А так?
— А так живи. Но кисть держишь как человек, который мстит дереву.
— Может, оно заслужило.
— Все мы заслужили, Марта. Но красят не от злости, а вдоль волокна.
Нина Павловна сняла пальто, прошла к столу, достала из сумки пакет с пирожками и банку вишнёвого варенья.
— Ешь.
— Я уже взрослая.
— Именно поэтому никто не обязан верить, что ты ела.
Марта взяла пирожок.
— Вы приехали меня кормить или критиковать окна?
— Я многозадачная.
Дом слушал их разговоры, скрипел половицами, впускал ветер через щели и постепенно переставал быть чужим. Не сразу. Не красиво. Но честно. Он не обещал Марте счастья. Он требовал ремонта, денег, терпения и умения не сдаваться после первой протечки. Это было даже справедливо. Новая жизнь не должна была притворяться подарком.
______________________________________________
Александр за этот месяц научился писать и не отправлять.
Сначала сообщения были короткими.
«Как ты?» «Нужна ли помощь?» «Скажи хотя бы, что всё нормально». «Я не приеду без разрешения».
Потом он стал писать длиннее. Стирал. Писал снова. Стирал.
Однажды ночью, вернувшись с закрытого совещания, он написал Марте почти страницу. О том, что его перевели. О том, что Крылов прав. О том, что он не умеет не вмешиваться, но пытается. О том, что в доме без неё слишком тихо. О том, что каждый раз, проходя мимо зимнего сада, он видит боковую дверь, через которую она ушла.
Он перечитал. И удалил. Потому что всё это было о нём. Даже его раскаяние слишком часто начиналось с «мне». Он положил телефон экраном вниз и открыл ящик стола. Кольцо Марты лежало там же. Маленькое золото, которое стало тяжелее медалей. Он больше не доставал его каждый день. Только через день. Это считалось прогрессом.
По службе всё произошло быстро. Официально — ротация. Неофициально — тихое снятие с публичной позиции. Его имя убрали из нескольких программ, выступления передали другим, часть полномочий ушла заместителю. В коридорах никто не спрашивал. Люди такого уровня не спрашивают прямо. Они смотрят чуть дольше, здороваются чуть осторожнее, говорят «держитесь» таким тоном, будто ничего не знают и знают всё.
Александр выдерживал. Он умел. Только однажды сорвался.
Молодой полковник, назначенный вместо него на одно из публичных совещаний, сказал слишком торопливо:
— Александр Михайлович, я понимаю, ситуация непростая, но если нужно, я готов временно закрыть ваши направления.
Временно.
Александр посмотрел на него так, что тот замолчал на середине фразы.
— Вы закрываете задачи, полковник. Не мои направления.
— Так точно.
— И ещё.
— Да?
— Никогда не называйте временным то, что уже забрали.
Полковник побледнел.
Крылов потом сказал:
— Изящно. Почти без крови.
— Я был вежлив.
— Ты был ранен. Это хуже. Раненый Воронцов говорит тише, но люди потом почему-то плохо спят.
— Он полез туда, куда не надо.
— Теперь ты понимаешь Марту?
Александр ничего не ответил.
Крылов усмехнулся.
— Медленно, но хоть что-то.
______________________________________________
Варвара перестала готовить ужины к его приездам на третьей неделе. На первой неделе она ещё старалась. Не так явно, как раньше. Без свечей, без тюльпанов, без демонстративной полки в шкафу. Но всё равно старалась: свежая рубашка, собранные волосы, ужин, который можно было назвать случайным, если очень хотеть соврать.
Александр приезжал. Иногда вовремя. Иногда позже. Иногда с пустыми глазами человека, который не изменял ей в эту минуту, не лгал, не убегал, но всё равно отсутствовал. Он спрашивал о самочувствии. Записывал даты приёмов. Переводил деньги на медицинские расходы, пока Варвара однажды не вернула перевод.
Он позвонил сразу.
— Что не так?
— Всё так.
— Ты вернула деньги.
— Потому что я не отправляла счёт.
— Варя, не начинай.
— Саша, это ты не начинай. Если мне нужны деньги на врача, я скажу. Не надо платить авансом за право чувствовать себя приличным человеком.
Он помолчал.
— Это не поэтому.
— А почему?
— Я хочу участвовать.
— Тогда участвуй. Деньги — не участие, если кроме них у тебя внутри пусто.
Он приехал через час. Без предупреждения. Она не открыла. Стояла с той стороны двери, слышала его дыхание за тонкой деревянной перегородкой и держала руку на животе.
— Варя, открой.
— Нет.
— Я просто хочу поговорить.
— Ты хотел участвовать. Учись начинать с вопроса.
— Я спросил.
— После того как приехал.
Тишина.
— Ты стала жёстче, — сказал он.
— Нет. Просто я раньше слишком хотела быть выбранной.
— А сейчас?