Генеральский развод. А что после?

Марта в это время сидела в мастерской у маяка. На столе перед ней лежала распечатанная фотография картины из коллекции Вяземских. Рядом — список дел, смета по крыше, чек за обогреватель и чашка нормального кофе, купленного в городе. Дом шумел. Обогреватель гудел. Море било в скалы. В телефоне не было ни одного непрочитанного сообщения от Александра. Это должно было радовать. Не радовало. Свобода оказалась не лёгкой. Она не расправляла плечи сама по себе, не превращала боль в красивую музыку, не делала женщину сразу сильной. Свобода сначала требовала вынести тишину. Купить обогреватель. Разобраться со сметой. Не ответить на звонок. Не упасть обратно в знакомые руки только потому, что там когда-то было тепло.

Марта взяла карандаш и обвела на фотографии тёмный участок у нижнего края холста. Там, под поздней записью, могло быть что-то скрыто. Повреждение. Или след чужого вмешательства. Или часть картины, которую кто-то намеренно закрыл. Она подумала: у людей так же. Сначала видишь только тёмный слой. Потом начинаешь снимать — и не знаешь, что окажется под ним. Свет или новая рана. Телефон завибрировал.

Сообщение от Нины Павловны: «Не сиди до ночи. И не делай вид, что работа заменяет сон. Это разные виды самообмана».

Марта усмехнулась. Ответила: «А кофе заменяет ужин?»

Ответ пришёл почти сразу: «Нет. Но лучше, чем гордость. Ешь».

Марта отложила телефон. Потом встала, нашла хлеб, сыр, яблоко. Небогатый ужин, но её.

Перед тем как выключить свет, она снова посмотрела на фотографию «Лунной дороги». Ей захотелось увидеть эту картину вживую. Не потому, что это мог быть Айвазовский. Потому что под темнотой там что-то сопротивлялось исчезновению. Как будто говорило: я ещё здесь.

Марта выключила лампу. Маяк повернул луч к морю. И где-то в городе Варвара сидела в своей кухне, строя план, как вернуть мужчину, который так и не стал её мужчиной. А Александр Воронцов стоял в тёмном кабинете над кольцом Марты и впервые понимал: удержать двух женщин нельзя, если ни одной не дал свободы быть счастливой без него. Но понимание ещё не было ростом. Пока это была только боль. А боль, если человек не умеет с ней обращаться, слишком часто притворяется любовью.

Глава