Страница 98 из 100
Лекари мучили меня каждый день, погружая с утра в ванну, до краев наполненную магией. Как же это чертовски дорого и чертовски больно!..
Эти траты чувствительно ударили по карману очень и очень скоро. Я стал не таким богатым, как прежде, но с полным набором конечностей. И даже покрытый новой кожей, слишком тонкой и красной, будто обгорел на пляже в солнечный день, но целой.
Магия медленно собирала меня по кусочкам, крепко сшивала тело, наращивая лоскуты кожи и чертя в пространстве привычный мне силуэт. Мне оставалось лишь ждать, когда она завершит свое дело, и терпеть.
Лежа в кипящей вокруг моего тела магии, слушая, как затихает боль, я думал о том, какая все-таки Иоланта молодец. Сумела построить для себя новую жизнь. Сумела укрепиться… Да, она права — она теперь может себя содержать и… может выбирать, кому принадлежать. Ну, уж точно не мне, паленому и больному.
Через неделю я смог подняться и сделать самостоятельно первые шаги. Начав ходить, я велел принести мне одежду. Негоже проводить всю жизнь голышом! Даже если новая кожа трескается на сгибах пальцев, пачкая кровью рукава — все равно. Вместе с надетой одеждой я почувствовал себя увереннее.
Теперь не нужно было лежать в ванне. Теперь достаточно было надеть на руки перчатки, полные магии, как жирного крема, и на лицо положить салфетку, охлаждающую горящую кожу. И сидеть, сидеть неподвижно в кресле, наслаждаясь тем, что боль все дальше отступает и откатывается.
Через пару недель я отважился посмотреть на себя в зеркало.
Сначала осторожно рассмотрел в зеркало подбородок, потом щеки.
Потом заглянул смелее, чтобы увидеть глаза. И с облегчением выдохнуть.
Н-ну, что же, могло быть и хуже.
Лицо у меня красное, воспаленное, будто сгорело на солнце. Но нос и рот на месте. Глаза тоже. Уши.
Лоб туго натянут, гладкий, блестит, как масляный. Но черты лица мои, вполне узнаваемые. Еще неделя с прохладной салфеткой на лице, и я буду как новенький.
Наверное, это Императорская милость.
Помнится, он посылал мне пожелания скорейшего выздоровления вместе с малой толикой императорской магии. И она помогла вернуть мне человеческий вид.
Волос теперь у меня, конечно, нет… ни ресниц, ни бровей. На голове черный ежик. Наверное, отрастут? Главное, чтоб не проплешинами.
Император был очень недоволен моим безрассудством. За его вежливыми пожеланиями здоровья, полными добрых слов, сквозил холод.
Он попросил меня оставить службу. Уйти в отставку. Таким, как я, не место в армии. Потому что я осмелился ослушаться его.
Наверное, он прав. Нужно было гонять Милдред солдатами, ищейками, полицейскими, а не бегать самому. Но я хотел лично убедиться, что раздавил эту змею.
Ну, вот теперь я не только раненный и паленый старый, глупый Дракон, но еще и отставной генерал со скромной пенсией. Год, два, и я стану одиноким и забытым всеми отшельником. Наверное.
Эти странные тягучие и неспешные мысли прервал дворецкий.
Он неспешно вошел, прикрыл за собой двери и абсолютно ровным голосом торжественно провозгласил:
— Господин Дракон, к вам посетители.
— Я же сказал, — глухо ответил я, плотнее прижимая к щекам сочащуюся магией салфетку, — что не принимаю никого! Гоните в шею мерзавца.
— Я бы погнал, господин Дракон, — не поведя и бровью чопорно ответил дворецкий. — Но мне было сказано, что тогда в шею вытурят меня.
Я даже замер, пораженный, не смея даже надеяться, что моя догадка правильна.
— Что за нахал посмел ко мне явиться?..
— Нахалка, ваша милость, — ответил дворецкий, не меняясь в лице и не меня голоса. — Это женщина, господин генерал. Ваша супруга. И она не одна, с детьми, господин генерал. Она требует ее впустить. В противном случае она обещает выйти на улицу, выломать палку покрепче и отдубасить меня как следует.
Смеяться мне тоже больно, легкие жжет с каждым вздохом, но я смеюсь, охаю, кривлюсь, чуть не сходя с ума от радости.
Она пришла!.. Быть может, всего лишь решить какие-то вопросы касательно детей, но я хоть немного побуду рядом с ней. Услышу ее. Уловлю теплый аромат ее тела.
— Этого допустить никак нельзя, — строго говорю я, отсмеявшись и взяв себя в руки. Поправляю салфетку на лице, прикрываю пледом колени. — Придется впустить ее, не то она сдержит свое слово. Велите ей войти.
Я изо всех сил стараюсь, чтобы мои руки, лежащие на подлокотниках кресла, были спокойными, но они вздрагивают как от ударов хлыста.
Я не вижу ее, но слышу, как она заходит в комнату. И ее испуганный вздох тоже слышу, когда она видит вместо лица непонятного цвета ткань…
— Доброго дня, госпожа Торнгарн, — учтиво здороваюсь я. — Что привело вас сюда? Какие-то неотложные дела?
— Ох, Фейергар, — шепчет она полным горечи голосом. Мой вид ее пугает. И я малодушно не открываю ей своего лица. А вдруг то, что там, под салфеткой, напугает ее еще больше?.. — Зачем вы так холодны со мной? Вы сердитесь на меня, Фей?
— На вас? — совершенно искренне удивляюсь я. — Странная мысль. За что мне сердиться на вас?
— Вы ранены потому, что защищали меня, — шепчет Иоланта. Я слышу, как шуршит ее платье, когда она подходит ближе, и безошибочно угадываю: это то самое, бальное. То платье, что заставило меня восторгаться.
И я очень хочу откинуть с лица целебную ткань и еще раз глянуть на Иоланту. Такую величественную и красивую, какой я ее запомнил.
— Я защищал вас потому, что это мой долг, — ответил я ровным голосом. — Точно такой же, как тот, что вел меня в бой. Мне незачем на вас сердиться. Так зачем вы явились ко мне, я не расслышал.
Иоланта сконфуженно смолкла.
Она не ожидала такого холодного и сурового приема. Она мнется, желая растопить между нами лед, желая получить теплое слово то меня. Но нужно ли это?..
Я снова услышал шорох ее одежды и понял, что она опустилась передо мной на колени, стыдливо опустив голову.
— Я пришла, — пробормотала она, пряча взгляд, будто я смотрел ей в глаза, — чтобы… принадлежать вам, Фейергар.
— Что?..
Я даже приподнялся, подавшись вперед.
Какой сладкий соблазн! Вено, все мои мысли и мечты сбылись в этот миг, когда эта прекрасная, гордая и вольная женщина опустилась передо мной на колени. Когда она пожелала стать моею — в час, когда все от меня отвернулись и отреклись.
Все, но не она.
Иоланта же, с трудом подыскивая слова, нервно сжимала пальцы, кусала губы и, кажется, по-прежнему стыдливо и испуганно прятала глаза.