Страница 59 из 100
— Отчего вы упрямитесь, отчего убежали от мужа? — неожиданно гадким, злым и скрипучим голосом произнес судья. Так, как будто меня сейчас вместе с Хильдой разложит на лавке и высечет. — Зачем живете в нищете, влача жалкое полуголодное существование? Ваш недогляд привел к трагедии! Вы же понимаете, что, работая, подвергаете этих детей опасности не меньше, чем эта жирная свинья, жрущая все подряд без разбора? Что за приступ высокомерной гордости вас обуял?
Я гордо вздернула голову.
Может, он и судья в забытом богом городишке, но я-то жена дракона! И не этому старому пню мне угрожать и читать морали!
— Я здесь, — прорычала я, — в том числе и по вине моего мужа, генерала Торнгарна! На меня было совершено покушение, и муж не защитил меня! И вряд ли он не причастен к этому! Я вынуждена так жить! Так что оставьте свои поучения для этих неумытых крестьянок! Я о своих детях забочусь. Я работаю, чтобы было чем их прокормить и где им жить!
— Ох, ох, — хмыкнул судья, потешаясь над моей горячностью. — Вот это нрав! Только его будете показывать мужу, когда он явится сюда. Мне ваш характер не интересен. Итак; эти две гнусные бабы совершили против вас преступление. Против вас и ваших детей, зная, кто их отец. Это совершенно ясно. Остается только получить их признание, и выяснить, зачем они это делали и почему были так дерзки. От этого будет зависеть наказание, которое они понесут.
— Выясняйте, — сухо ответила я.
— Велите применить дыбу, миледи? — уважительно произнес судья, чуть склонив голову в почтительном поклоне.
Дыба, хм…
Согласие на ее применение чревато. Ибо если выяснится, что подсудимый невиновен, дыбу применят и ко мне. Потому что мы с Жанной стоим на разных чашечках весов Фемиды. И куда эти чашечки склонятся, в чью сторону, мне неведомо.
Но напоминание судьи о том, что я жена дракона пробудило в моем сердце лютую злобу. Да еще и Жанна с ее гнусными признаниями…
Видения дрожащих беспомощных ручек моих голодных детей напрочь стерли жалость в моей душе по отношению к этой толстой гадюке.
— Применяйте, — проговорила я жестоко. И в моем голосе хрипнула металлическая нотка.
— Как прикажете, миледи. Эй, там! Спустите с девчонки ее штанишки. Посмотрим, какого цвета ее задница, хе-хе…
Жанна заверещала, загудела, как бочка, по которой ударили кувалдой.
— У-у-у-у! — выла она.
Но служки судебные свое дело знали.
Она вмиг осталась без одежды, абсолютно голой, так быстро, так безжалостно и бесстыдно, что у меня глаза на лоб полезли.
Девчонка от стыда приседала, порываясь закрыться, и орала дурниной.
Но ей не дали отвертеться от наказания.
Руки ее мгновенно были крепко связаны за спиной.
Веревку закрепили на крюке, и палач с потертой черной маской на лице небрежно крутанул колесо, подняв голую девчонку на вывернутых руках так, что она едва касалась пола кончиками пальцев.
—А-а-а-а! — орала Жанна, разевая красный слюнявый рот.
Она тянула ноги изо всех сил, чтобы устоять, чтобы не было так больно.
От наказания она и о стыде позабыла. Плясала и крутилась перед всеми, поворачиваясь толстым задом к свидетелям. Ее толщина теперь была для нее пыткой.
— Поверните-ка эту свинью ко мне спиной! — прокаркал судья, подслеповато щурясь. — Что это у нее такое?
На спине, на лопатках жирной Жанны и вдоль позвоночника виднелись темные поблескивающие капли. Словно Жанна голышом спала на каких-то серо-зеленых зернах, и те прилипли к ее коже.
— Чешуя? — злорадно спросил судья у Жанны. Но та не могла и слова произнести, захлебываясь в истерике. — Вот что бывает, когда жрешь магию, не тебе предназначенную!
— Я не… я не… не брала! Не было там магии-и-и…
— Ах, паршивка! Ты еще осмеливаешься мне врать?! Выше ее вздернете!
Палач крутанул колесо, ноги Жанны оторвались то пола, и она завизжала ну точь-в-точь как свинья на бойне, суча ногами и надсадно рыдая.
— Жрала магию? — проорал судья.
— Нет! — выла в ответ Жанна. — Отпустите, отпустите!
— Ну уж нет, так просто ты не отделаешься… Выше ее поднимите!
Пол отодвинулся от Жанны еще дальше, и ее глаза то ужаса чуть не вываливались из орбит. Помимо боли ее теперь терзал ужас, что ее оставят висеть так, и до пола она не дотянется, даже если вывернется наизнанку.
— Как зовут мужа этой женщины? — проорал вдруг судья. — Она называла его имя?
— Не помню… Не помню я!!!
— Не сойдешь с этой дыбы, пока не вспомнишь! Выше!
Палач рывком поднял Жанну еще выше, и та залилась слезами.
— Фей! Фейгад!
— Неверно! — рычал судья. — Вспоминай, толстая свинья!
— Фейергар!!! Торнгарн!
— Молодец, — прорычал он. — Да, ты знала, мерзавка, что отец этих детей дракон. Эта женщина тебе сказала об этом. И имя вон назвала. Так какого ж черта ты морила ее детей голодом?! Зная, что они — драконы? Как ты посмела?!
Раскачиваясь на дыбе, Жанна орала не прекращая.
Кожа ее была красна и вся покрыта потом от боли. По жирным рыхлым ногам текло, на полу под Жанной разлилась уже приличная лужа.
— Как посмела, мерзавка?! — прорычал судья. — Ты делала это?! Ну, говори!
Он дал палачу знак, и тот вытащил из высокой бадьи с водой хороший гибкий и толстый прут.
Размахнувшись, палач полоснул Жанну поперек спины, и та заорала еще громче, извиваясь и дрыгая ногами.
От вопля из ее рта вырвалось пламя, опаляя язык и губы.
— Не жрала, говоришь, драконью магию?! А это что, я тебя спрашиваю?! Добрый урок тем, кто осмеливается брать то, что ему не предназначено!
Жанна была в ужасе.
Глаза ее приобрели абсолютно немыслимое выражение. Она мычала, не смея закрыть обожжённый рот, и билась, как рыба в сетях, дрыгая головой. И орать не осмеливалась больше. Потому что вместо крика из ее губ снова могло вылететь обжигающее пламя.
— Я спрашиваю тебя, паршивка! — прокричал неумолимый судья. — Как ты посмела?!
— Матушка сказала — с этой нищенкой можно делать все…
Она едва смогла произнести эти слова обожженным языком. Но произнесла их, потому что уже поняла, что ее заставят говорить внятно даже с отрезанным языком.
— Зачем ты это делала?! За-ачем?!
Жанна не успела ответить с первого раза. Переводила дух от полученной боли.
За эту задержку палач тотчас наказал ее, стеганув по дебелым голым ягодицам.
Жанна опять заорала так, что стекла дрогнули. Пламя вновь облизнуло ее рот. Она дергалась на веревке, с каждым мигом все больше погружаясь в безумие от боли.