Страница 10 из 100
Глава 7. Покинутый мир
Клянусь, я не закричала только потому, что от изумления меня словно парализовало!
Я не могла и рукой двинуть.
По спине моей бежал холодок, а я чувствовала, что мою руку наглаживают крепкие, горячие, грубоватые пальцы матери!
От этого призрачного касания мне показалось, что кровь моя закипает.
Стало вдруг душно, жарко. Тело налилось пульсирующей болью. И я поняла, что это последствия аварии так сказываются.
А я ни пошевелиться не могу, ни отнять свою руку!
От злости я даже зарычала!
Но не смогла и пальцем пошевелить!
Похоже, дело серьезное, сообразила я. Сломана рука? Спина? Шея?! Все сразу?
Отчего-то я не владела собственным телом, и это очень пугало.
Я что, буду калекой? Овощем?!
«Да нет же. Каким овощем, — тут же одернула я себя. — Я мыслю. Всех узнаю. Значит, ума не лишилась! Значит, шанс на восстановление есть! Ну, есть же?!»
А мать, которая и пристроила меня под машину, сидела с ровной гордо выпрямленной спиной на больничном ободранном стуле. Гладила меня по руке с самым скорбным видом.
— Водитель утверждает, что вы вытолкнули дочь на проезжую часть, — услышала я чей-то незнакомый голос.
Взгляд перевела на говорящего с трудом.
Это был молодой полицейский, в новой форме, с аккуратной кожаной папочкой подмышкой.
Но по его взгляду я поняла, что он вцепился в мать нешуточно.
Ее трагическому виду он не доверяет ни на миг.
И мне захотелось с теплом ему руку пожать. Надо ж… чужой человек, а за меня борется!
— Что вы такое говорите! — в один голос воскликнули мать и брат с деланным негодованием.
— Это моя дочь! — сухо поджав губы, выговорила мать. — Мой ребенок! По-вашему, я могла так поступить с собственной дочерью?!
Ее пальцы делали мне больно.
Мать напряглась, нахохлилась, как сова. Речь шла о ее свободе. И она сосредоточилась на диалоге с полицейским, не замечая, что тискает и мнет мою переломанную руку.
— Так утверждает шофер, — заметил зловредный полицейский.
Мать фыркнула.
— Он скажет что угодно, чтобы выгородить себя! — трагичным голосом выкрикнула мать. — Он же совершил наезд на человека! Кровиночку мою, — она притворно всхлипнула, — уби-и-ил…
— Ну, не убил, — возразил полицейский. — Но его показания подтверждают свидетели. Они говорят, что вы вытолкнули девушку на проезжую часть. Столкнули ее под колеса.
Мать оскалилась
— Куплены! — выкрикнула она. — Что там могли видеть эти свидетели?! Они там были?!
— Если б Яна могла говорить, — вступился брат, — она бы подтвердила, что это оговор!
Ага. Подтвердила б.
Интересно, как бы ты заставил меня это сделать? Выламывая мне пальцы?
— То-то и оно, что главный свидетель ничего сказать не может. И это вам на руку, э?
— Толкнула под машину! — мать картинно схватилась за грудь. — Что вы говорите-то такое. Теперь нам ее лечить. Деньжищи-то какие за это лечение отдать! И где их взять? Думаете, я сама себе, добровольно, организовала такую ношу?!
Да, мамочка, это явно прокол с твоей стороны. Лечить меня ты не собиралась. Тратиться мне на таблеточки не в твоих привычках.
Она убрала свои пальцы с моей руки, и это вызвало у меня невероятное облегчение.
Жар отступил. Силы перестали утекать так стремительно.
Я шевельнула пальцем. Ура! Пальцы шевелятся — значит, шея цела! Ну, хотя б частично. Если руки будут подвижны, это уже много значит!
— Давайте закончим этот цирк, — поправив на породистом носу тонкую золотистую оправу очков, устало произнес брат. — У нас дела. Нам еще переезд готовить.
— Подождут ваши дела, — желчно ответил полицейский. — У вас сестра при смерти, а вы о пожитках думаете.
Переезжать?
Куда это ты собрался переезжать?!
Не в мою ли облюбованную квартирку?!
Неприятный холодок отчаяния, беспомощности и злости снова пробежал по моей спине.
— Вы услышали, что хотели? Сестра поскользнулась. Несла тяжелые продукты и оступилась. Мама, наоборот, хотела ее втащить на тротуар. Ваши свидетели были слишком далеко, чтобы что-то разглядеть. Я найму хорошего адвоката, и ваше обвинение рассыплется как карточный домик.
— Не рассыплется…
Я не знаю, как умудрилась открыть рот и произнести эти слова.
Но дались они мне с болью.
Я вздохнула. В груди моей захрипело. Ребра пульсировали болью при каждом вздохе.
Три изумленных лица обернулись в мою сторону.
И мне на миг показалось, что я лежу на больничной койке, и вокруг пахнет лекарствами.
Первой от ступора отошла мать.
— В себя пришла! — воскликнула она. — И бредит! Девочка бедная моя!
Она зарыдала и попыталась припасть мне на грудь.
Но полицейский вовремя ее ухватил за плечи и оттащил.
— Не надо тут сцен! — прорычал он. — Вы ее прикончите своими лобызаниями.
— Это моя дочь! — слезно вопила мать. — Я хочу побыть с ней в ее последние минуты! Хочу слышать ее последние слова!
— Горячечный бред, — сквозь сжатые зубы выдохнул брат.
— Черта с два я брежу, — выплюнула я злорадно.
Полицейский их отстранил.
Склонился надо мной.
— Яна Владиславовна, — позвал он меня. — Вы слышите? Вы узнаете этих людей?
Я облизнула сухие горячие губы.
— Конечно. Это мои мать и брат.
— Вы помните, что там произошло? На дороге?
— Она не в том состоянии, чтоб давать показания! — тревожно выкрикнул брат, не выдержав. — Вы же должны понимать, что она бредит! У нее сотрясение, не в порядке с головой! Она недееспособна!
— Ты, что ли, мне диагноз поставил, — огрызнулась я.
Язык еле ворочался, но соображала я шустро.
В голове было ясно как никогда.
Я понимала, что мать полицейский сейчас уведет.
А братишку?
Очкарик не упустит момента, въедет в облюбованную хатку. Даже если матушку упекут на нары. Да так ему даже лучше будет. Так он будет единоличным хозяином трех квартир и всего добра.
Не понимаю, зачем он строит из себя примерного сына и вступается за мать?..
Ну, уж нет. Я ему этого не позволю!
— Мы поссорились, — как можно отчетливее произнесла я. — С матерью мы ссорились.
— Из-за чего? — осторожно спросил полицейский.
— Они хотели квартиру мою отнять, — ответила я через силу.
— Да я же говорю — бредит! — взорвался брат. — К чему мне ее квартира?! У меня свой дом есть!
— А она не сказала, что квартира предназначалась вам, — желчно заметил въедливый полицейский. — Значит, факт сговора был? Для вас мать постаралась?