Страница 10 из 13
Но это была неправда. Автором «Гавриилиады» явился именно Пушкин. Кстати, культ, созданный вокруг него в советские годы, частично объясняется ещё и тем, что в наследии поэта оказалось это произведение, перед которым меркли даже атеистические стишата Бедного Демьяна. Вернее, в этом случае учителем Бедного выступал непосредственно Александр Сергеевич.
В общем, из «истории одной статуи» вышла такая клюква, да ещё и приправленная неистовым эросом, что рядом с ней, во всяком случае, в русской словесности нечего рядом поставить. Разве что газету «Ещё».
Одному монаху в середине прошлого столетия привиделся Пушкин, опалённый тёмным пламенем, скорбный и подавленный, как и положено в геенне. Однако другой великий духовидец прошлого, Даниил Андреев, утверждал, что лично видел Александра Сергеевича в Синклите России – одном из метафизических слоёв просветлённых душ. Там Пушкин выступал как «ярчайшая звезда».
Я больше доверяю Андрееву. Но, думаю, сам автор «Гавриилиады» не мог не чувствовать неких роковых последствий сочинения этой «поэмы»; в частности, его упорное от неё отнекивание было вызвано, конечно, не только причинами практическими.
Гений от не-гения отличается тем, что первый может в иные минуты чувствовать свою судьбу, прозревать далёкие последствия, таящиеся в будущем, от действий, произведённых в полузабытом прошлом. И тогда провидец пытается эти следствия изменить, «перезавязав» завязки, уничтожив причины… На мистическом языке это называется «сменой кармы».
Мне представляется, что необходимость подобных «новых завязок», перечёркивающих старые, пришла к Пушкину в Михайловском, во время так называемой его «второй ссылки», по терминологии гадальщицы Кирхгоф.
В теории драматургии есть понятие «золотого сечения» – по отношению к композиции того или другого художественного произведения. Понятие это пришло из математики. В драматургии оно связывается чаще всего с некой точкой покоя где-то в середине композиции, в которой действие как бы останавливается. «Середина» берётся условно. Если выражаться более точно, то «остановка» делит композицию художественного произведения в соотношении одной трети к двум третям или двух третей к одной трети… Это, на первый взгляд, кажется заумным и сложным. Но вглядитесь в композицию жизни Пушкина – и вы убедитесь, что те два года, которые поэт провёл «в деревне», как раз и делят его жизнь в соотношении двух третей к одной трети.
Но это так, к слову… Любой литературовед вам объяснит, что в Михайловском муза Пушкина стала другой, более зрелой, «серьёзной». Да и сама жизнь поэта, лишённая светских увеселений, претерпела существенные изменения, – он стал больше читать и писать, безумные романы сменились дружескими беседами, дуэли – уединёнными размышлениями о себе и своём будущем.
Я не знаю, насколько осознанно поэт решил сменить парадигмы своего существования. Но то, что во время и после Михайловского он стремится «перевязать» старые завязки, для меня несомненно.
Мы уже рассмотрели их, теперь разберёмся в новых, а главное, в вопросе, что́ Александру Сергеевичу удалось изменить. И вообще: удалось ли…
Итак, завязка первая под условным названием «Пушкин и власть». Припомним его «теорию» преступления, смывающего бесчестие, и обратимся к завязке «новой», но на эту же тему.
«Всемилостивейший государь! В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. Ныне, с надеждой на великодушие вашего императорского величества, с истинным раскаянием и твёрдым намерением не противоречить моими мнениями общепринятому порядку (в чём и готов обязаться подпиской и честным словом), решился я прибегнуть к вашему имп. вел-ву с просьбою: здоровье моё, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чём и представляя свидетельство медиков, осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края.
Всемилостивейший государь,
Вашего императорского величества
верноподданный Александр Пушкин
(Приложено обязательство):
Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сём, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».
Итак, главный шаг к побегу из Михайловского сделан. Однако, была ещё попытка до этого, пришедшаяся на начало зимы 1825-го, попытка не только неудавшаяся, но и отмеченная очередной «чёрной меткой» судьбы. Эта метка, в отличие от случая с гадалкой Кирхгоф, вошла, кажется, даже в школьные учебники; во всяком случае, я слышал о ней во времена средней школы.
«Известие о кончине императора Александра I и происходивших вследствие оного колебания о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидеться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться в Петербург…
Он положил сперва заехать на квартиру Рылеева и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге – собираться с ним в Питер; сам же он едет проститься с Тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути, из Тригорского в Михайловское, – ещё раз заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белой горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец, повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь, в воротах встречается священник, который шёл проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч не под силу перенести суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остаётся у себя в деревне».
Сам Пушкин трактовал эти предупреждения как спасение от известных событий на Сенатской площади, в которых предположительно мог принять участие он сам. То, что перед нами знамения, – нет сомнений. Сомнения возникают лишь в толковании. На мой взгляд, здесь речь идёт о чём-то большем, о том, например, что Пушкину вообще не надо покидать Михайловское ни под каким видом.