Страница 8 из 84
— Соболезную, миледи, – изрекает чародей, сплетая птичьи пальцы под подбородком. – Не вините ни брата, ни себя. Сети для вас обоих расставили слишком ловко. В них попадали люди куда старше и опытнее, не говоря уже о детях вроде вас.
Я – девица на выданье, но для него, наверное, и правда ребёнок. И я без возражений опускаю голову, прежде чем сделать глоток, впускающий в меня частичку живого тепла. Вкус чабреца, душицы и малины распускается на языке, и я сама удивляюсь, что способна их чувствовать.
Руки мои по-прежнему холодны.
— Что же было дальше? – спрашивает он.
Глотнув воздуха, как только что глотала чай, я продолжаю говорить.
* * *
В третий и последний раз она пришла ещё две зимы спустя. Две долгих зимы, за которые приключилось многое. За которые мы перестали быть детьми.
За которые ты перестал быть собой.
Я могла бы вплести свой голос в хор других голосов и сказать, что всё началось после того, как ты вернулся с войны. Но всё началось раньше, гораздо раньше – с того вечера, как в твоих серых глазах поселился голубой лёд.
С тех пор я почти не видела радости на твоём лице, день ото дня становившемся сумрачнее. С тех пор больше никто не назвал бы тебя веснушчатым солнцем.
С тех пор ты стал отдаляться от меня.
Я спросила, что гостья с Той Стороны подарила тебе. Ты сказал, что это способность видеть вещи такими, какие они есть.
Я знала, что она лгала. Проклятый голубой лёд поселился в твоих глазах осколками кривого зеркала, искажая мир вокруг, заменяя все цвета в нём на серый и чёрный.
Ты стал равнодушен ко всем простым вещам, радовавшим тебя прежде. Сказкам, чаю, любимым кушаньям. Раньше ты восторгался красотой цветка, пробившегося из-под снега, – теперь лишь сдержанно кивал, когда я обращала на него твоё внимание. С губ твоих стали срываться злые слова: среди самого обычного вечера ты мог разразиться тирадой, виня слуг, grand mere, людей в целом в лживости, лицемерии и жестокости, не присущей даже зверям.
Однажды ты спел песню, которой я никогда не слышала прежде, – о деве, утопившей своё незаконнорождённое дитя у корней ивы на берегу реки, а затем последовавшей за ним от тоски и раскаяния. Я спросила, откуда ты узнал её, и ты ответил, что сочинил.
Прежде я никогда не слышала, чтобы твои собственные фантазии рождали нечто столь мрачное.
Но куда больше меня напугала другая песня. Та, что не была предназначена для моих ушей.
Я услышала её случайно, когда ты вновь ушёл на берег раньше меня, а я отправилась к тебе, окончив занятия. Ты зарёкся бывать у реки с наступлением холодов, но стояло лето, накрывшее поместье покрывалом влажной духоты.
Ветер издали бросил мне в лицо речную свежесть, гитарные переливы, отзвуки певучих слов. Я вступила под сень тисов неслышно, вслушиваясь.
Как только смысл слов стал мне ясен, среди лета я всем телом ощутила пронизывающее дыхание зимы.
Ты пел о фейри, чей плащ соткан из вьюги, а на челе мерцает корона из ледяных звёзд. В балладе она звалась Белой Королевой, и герой, повстречав её, очаровывался её красой. Он знал, что поцелуй Белой Королевы станет его концом, и всё же просил о нём, ведь для него не будет гибели прекраснее и слаще..
Песня оборвалась. Должно быть, конец ты ещё не придумал.
Я следила, как ты подбираешь аккорды следующего куплета и мурлыкаешь что-то себе под нос, а затем всё же произнесла:
— Ты называл себя глупцом. Ты говорил мне, что она пугает тебя. И ты складываешь о ней песни? Песни, подобные этой?
Гитара захлебнулась, всхлипнула нескладным набором звуков, как побитый ребёнок.
Ты обернулся и посмотрел на меня – в серых глазах стыли голубые трещины, смертная тоска и страх.
— Я не знаю, что со мной происходит. – Твой голос и выражение на лице заставили меня пожалеть о полных злости вопросах. – Порой я не понимаю, что пугает меня на самом деле.
— Я понимаю. – Присев на камень по соседству, я коснулась ладонью твоего плеча, понимая: мне никогда не забыть, как касалась его другая, будто выточенная из снега ладонь. – Она околдовала тебя. Заворожила. Это говорит в тебе то, что она оставила, не ты.
Ты обнял меня и заплакал.
Слёзы, капающие на выпирающие косточки моих ключиц, были не теплее талого снега.
..а затем пришла весть о войне.
Иноземный император, убийца моего отца, потерпел сокрушительное поражение в далёкой северной стране. Наш король призвал всех вступить в ряды армии, чтобы расправиться с его обескровленным войском. Чтобы положить конец угрозе, терзающей нас уже десятилетие.
Ты не мог остаться в стороне – ни как мужчина, носящий нашу фамилию, ни как брат, знающий о моём горе, ни как простой человек. То был шанс расправиться с опасностью всему миру. Ледяные осколки в глазах не могли погасить жар твоего сердца.
Тогда ещё нет.
— Ты пойдёшь и вернёшься с победой, как и подобает наследнику нашего рода, – сказала тебе grand mere на прощание.
Я, разомкнув просоленные горем губы, с трудом выпустив тебя из кольца своих рук, смогла вымолвить только одно:
— Вернись.
Ты ушёл, простившись со мной одним лишь словом, глядя будто бы сквозь меня – должно быть, на поля грядущих сражений.
А меня тёмным болотом поглотили месяцы ожидания.
Тем самым призраком, которых ты когда-то боялся, я бродила по залам, без тебя полным сумрака и тишины – такой густой, что порой мне хотелось раздвинуть её руками. Тишина заливалась в уши, в горло, и я захлёбывалась ею, как стоячей водой.
В спальне я обнимала гитару, которую ты велел беречь до твоего возвращения, и цепляла струны кончиками пальцев. Их переливчатый звон ненадолго отгонял тишину, но та всегда оставалась поблизости, как голодный волк.
Я понимала, что толкнуло тебя отправиться туда. Я не могла ничего сделать, чтобы ты остался со мной. Но знала: если ты не вернёшься, как однажды не вернулся отец, меня не станет вместе с тобой.
Ты вернулся.
Мы победили.
Когда на закате лета ты въезжал во двор особняка на боевом коне, даже розы чествовали тебя своим благоуханием. Все славили наследника рода, героя войны.
Только я едва узнала тебя. Казалось, последний живой огонь, горевший в твоих глазах перед уходом, погас – остался голубой холод.
Спешившись, ты заключил меня в объятия. В них было столько силы, что мне вдруг подумалось: руки, когда-то так нежно державшие гитару, теперь с лёгкостью могут переломить мне кости.
Лишь позже я осознала – в день, когда я прошептала «вернись», я видела истинного тебя в последний раз.