Страница 7 из 84
На следующий год розы зацвели вновь, но мне не пришлось обрезать их: тебе было всё равно. Призрак твоей матери перестал являться тебе в шлейфе их аромата.
То были два года, наполненные песнями и улыбками, прятками и совместным чтением, смехом и долгими прогулками в закатных лучах. Два года, вернувшие меня в то время, когда я была любима, счастлива и не одинока.
Она пришла, когда выпал снег и мороз заскрёбся в стекла, инеем вычерчивая на них белые перья. В те дни тебя одолевала меланхолия: тревожные события следовали одно за другим, точно предупреждая о том, что вскоре изменит наши жизни навсегда. У трёхцветной кошки, жившей на конюшне, часто ластившейся к нам, пропали котята. Одна из горничных однажды не явилась в особняк, и больше о ней ничего не слышали. Война с иноземным императором не прекращалась – война, в которой наши мужчины сражались за освобождение чужих земель, – и grand mere начинала каждое утро с молитвы за нашу победу, которая дарует долгожданный мир всей земле.
Один белёсый день перетекал в другой, задумчивые тени на твоём лице становились всё глубже. И однажды, вернувшись с уроков, я вновь не нашла тебя ни в твоей спальне, ни в моей.
Ни тебя, ни твоей гитары.
Одевшись, я вышла в рано сгустившуюся мглу и отправилась на берег реки, тогда тревожась лишь о том, чтобы горло и пальцы твои не слишком замёрзли. Ты надеялся найти успокоение, уединившись со своей музыкой в излюбленном месте. Я это понимала.
Я шла, прибавляя цепочку своих следов к твоим, оставленным на снежном палимпсесте, – рукопись нашего пребывания на этой земле, обновляемая каждый год. Ботинки проваливались в белизну, обжигающую щиколотки; свеча в моём фонаре рассыпала по ней искры и оранжевые блики.
..ещё прежде, чем увидеть, я почувствовала. Потусторонний холод, что уже ощущала прежде, проникающий сквозь бархат и кожу прямиком в плоть и кости.
Я побежала со всех ног.
Мост изо льда, мерцающий красками северного сияния, я увидела издали. Он перекинулся через реку, но не отражался в воде; в высшей точке его изгиба друг против друга замерли две фигуры, тёмная и белая. На бегу (совсем как когда-то) я выкрикнула твоё имя, но на сей раз это не заставило гостью из Волшебной Страны исчезнуть.
Пока я бежала, крича вновь и вновь, падая и поднимаясь, белая фигура подступила к тебе вплотную.
Башмаки мои коснулись переливчатого льда – он не был скользким.
Я почти подлетела к тебе. Протянула руку, чтобы сбросить тонкие бледные пальцы с твоих плеч, но воздух между нами оказался твёрже стекла.
Ты не вздрогнул и не повернулся ко мне. Ты неотрывно глядел на ту, что держала тебя в плену своего взгляда и своих ладоней.
— Я здесь! – крикнула я, надеясь коснуться тебя хотя бы голосом. Я не смотрела в лицо дивной незнакомки; я знала, что на неё нельзя смотреть, не то пропадём мы оба. – Взгляни на меня, вернись ко мне!
— Ему стоило бы уйти сейчас, графская дочь, – молвила гостья из Волшебной Страны, и так я впервые услышала её голос, в котором звенели льдинки и шептала метель. Пальцы, лежащие на твоём плаще, казались вылепленными из снега: один удар – и они рассыплются, только мне не дотянуться. – Со мной ему было бы лучше.
— Это не тебе решать!
Огонь моей ярости рвался с губ светлой дымкой, таявшей во тьме, – и, кажется, он заставил белые пальцы на твоём плече разжаться.
— И правда. – Гостья из Волшебной Страны отступила на шаг, так, чтобы ты оказался ровно между ней и мной. – Решение принимать не мне, маленький рифмач.
Ты остался недвижим. Тогда я молвила со всем жаром того пламени, что горело в моём сердце ярче любого фонаря:
— Заклинаю тебя: идём домой, брат мой, любовь моя, прошу!
И ты отвернулся от губительного манящего миража, протянул мне руку, ту, в которой не сжимал гриф гитары, – и, едва сумев коснуться её, я потянула тебя прочь, прочь, не оглядываясь. Мне не нужно было видеть тебя, достаточно было снова чувствовать твои пальцы в своих.
Я не остановилась, когда мы сошли с переливчатого моста, и продолжила идти, снова озаряя наш путь живым огнём. На гребне холма я решилась оглянуться, но ни моста, ни его хозяйки на реке уже не было – лишь сливающиеся с ночью воды.
— Прости меня. Я был глуп, так глуп..
Я едва узнала твой голос – глухой треск льда по весне.
— Всё кончилось, – сказала я, ведя тебя к дому. Его окна горели в океане тьмы путеводным маяком. – Она ушла, как уходила раньше.
— Я.. не знаю, кончилось ли. Она одарила меня тем, что я и теперь несу с собой.
Слова, ледяными кубиками упав в пустоту, заставили меня замереть.
— Избавься от этого! – Я не винила тебя. Отказываться от даров фейри не менее опасно, чем принимать их, но слишком многие сказки твердили: дары эти таят в себе яд. – Немедленно, слышишь?
— Я не могу. Это.. дар, что остался во мне.
Я подняла фонарь так, что он осветил твоё выбеленное холодом лицо. Вгляделась в него – и не отшатнулась лишь потому, что ничто в этом мире не заставило бы меня от тебя отшатнуться.
В серых глазах, которые я изучила лучше собственных, от зрачка к кромке радужки расходился рисунок неровных линий, пульсирующих голубым. Словно скалящиеся зубья разбитого зеркала, которых не было там раньше, – или осколки льда, поселившегося в тебе.
* * *
Прежде чем продолжить рассказ, я смолкаю, ведь следующая – последняя – часть тяжелее всего. Чародей не торопит и не задаёт вопросов, лишь протягивает мне глиняную кружку грубой лепки. В ней травяной чай; хозяин дома готовил его всё время, пока я облекала осколки памяти в слова, словно даря призракам плоть.
Меня удивляет, что чародей не держит прислугу, но я никогда прежде не имела дел с подобными ему. Только слышала от grand mere, что народ они эксцентричный. Быть может, для них подобное в порядке вещей.
Ещё одна причина, по которой дочери знатного рода невозможно и думать о том, чтобы стать одной из них.
Мои руки холодны, когда я размыкаю их, чтобы принять подношение. Ледяная звезда соскальзывает с ладони на плащ, замерев в дюйме от него. Она не тянется отчаянно к чародею, как раньше, – она деликатно скашивает цепочку туда, где осталась дверь в его обитель.
Она уже исполнила своё предназначение, приведя меня в нужное место. До чего мы договоримся, ей дела нет.
От меня не укрывается взгляд, который устремляет на звезду хозяин дома, прежде чем занять кресло против моего. В этом взгляде то, что подтверждает мою уверенность: я там, где должна быть.
В этом взгляде – узнавание.