Белая королева

История пятая Волк внутри

Твой дар открыл мне глаза на многое.

Я не видел изнанку мира и вещей беспрестанно. Но она становилась известна мне, стоило этого пожелать.

Откровение, что молоко, которое мы с сестрой оставляли садовым духам, выпивает кошка, было самым невинным из всего, что я узнал.

Я смотрел на людей, окружавших меня, говоривших со мной, и видел секреты, которых не должен был знать. Они открывались в моём разуме картинками из книги, прочерченные голубыми трещинами ледяных осколков в моём сердце и в моих глазах.

Мне не стоило прибегать к нему так часто. Это было всё равно что жевать хлеб, нашпигованный иголками. Однако я не мог остановиться.

Я видел, что наш дворецкий пользуется своим положением, навещая горничных по ночам. Что экономка втайне от супруга ложится в чужую постель. Что горничные, улыбающиеся моей сестре в лицо, льют грязь зависти и пересудов за её спиной. Что наш добрый старый конюх за проступки поколачивает жену и детей – и не чувствует вины, ведь так принято.

Видел я и то, в чём не было грязи, но что рвало душу не меньше. Разбитые сердца тех, чьи мужья, отцы, братья каждый год оставались на полях битв с чужеземным императором. Запавшие глаза исхудавших от горя и голода детей, чьих родителей забрала война. Душащее безысходностью ощущение, что мир изменился безвозвратно, что смерть в любой момент может вторгнуться в любой дом, что мирная жизнь людей, городов, стран висит на волоске и никто из нас не властен над своей судьбой.

Я исправил, что мог. Я донёс на дворецкого женщине, которую называл бабушкой. Я «случайно» подслушал оскорбления горничных и потребовал отстранить их от сестры. Я нашёл дом экономки и подкинул к нему письмо без подписи.

Всё это не могло исправить главного: поселившегося во мне знания, что мир полон тьмы и нет никого, чья душа не таит скверны. Может, только та, кого я привык называть сестрой.

Я не осмеливался взглянуть на неё сквозь осколок льда. Я боялся, что увижу там то же, что у других. Я ненавидел себя за эти мысли, но не решался опровергнуть их.

Я знал: если это так, это меня уничтожит.

Однажды я вспомнил о горничной, которой дали расчёт за то, в чём не было её вины. Несправедливость той истории сидела во мне занозой, рождавшей воспалённую рану.

Я беспокоился, что сталось с той девушкой, и вспомнил, что старый конюх знал о ней больше других. Надеясь, что он даст ответы, которые меня успокоят, я пришёл на конюшню и задал прямой вопрос.

Он сказал, что не знает ничего, но опущенные глаза говорили другое. Я решил узнать сам – и увидел девичье тело с подолом, полным камней, под корнями ивы, рядом с мёртвым младенцем.

Её выставили из особняка, но родные с опозоренной дочерью знаться не пожелали. Идти ей с ребёнком было некуда – кроме речного дна.

Это зрелище не шло у меня из головы, даже когда из памяти выцветшим карандашом стёрлись другие отвратительные картины. Всё, что мне оставалось, – почтить память умерших песней, чтобы они жили хотя бы в ней.

В моих творениях зазвучали нерв и гнев, боль и сталь, способная пронзать чужие души, способная оставлять в них кровоточащий след. Прежде я писал светлой пастелью звуков; теперь в музыке моей поселились тени, рождавшие глубину.

И я писал о тебе.

В мире, полном грязи, ты и воспоминания о тебе оставались снежно-чистыми.

Твой дар причинял мне страдания, но я не винил тебя. Ты была честна со мной. Ты предупреждала меня. Другой мог бы злиться, я же не жалел ни о чём – знание лучше невежества. Осколок льда в моём сердце рос и креп с каждым потрясением, что я переживал из-за него, однако я знал: я попросил бы о нём ещё раз, лишь бы познать то, что мне открылось, лишь бы видеть вещи такими, какие они есть.

Лишь бы ты снова коснулась меня.

Я осознал, кто ты для меня, когда в посвящённых тебе песнях появился герой. Когда с конца моего пера пролились строки, прославляющие тебя, преклоняющиеся перед тобой.

В них я готов был идти за тобой на край земли, за край мира.

В них я бросал стынущее сердце к твоим ногам.

В них я звал тебя вернуться за мной, забрать меня, сделать меня своим.

В них я жаждал касаний твоих губ, бледных, как мотыльки.

В них ты говорила мне – это меня погубит, но я желал погибнуть ради тебя. Желал служить тебе. Желал отдать тебе всё, что я мог отдать. А что было у меня ценнее жизни?

Я ничего не рассказывал сестре. Я берёг её от истин, что открылись мне, и от моего чувства к той, кого она боялась, – тоже. Когда однажды она застала меня за сочинением очередной песни для тебя, я испугался, как мальчишка, которого поймали на воровстве.

Я знал, что она не поймёт.

Часть меня и сама не понимала.

Что-то во мне твердило: это неправильно, это – запрет. Та же часть, которая порой всё же злилась на твой дар, которая хотела бы не знать всего, что узнала. Та же часть, которая с детства внимала и верила сказкам о подобных тебе – где они всегда несли гибель таким, как я.

Сестра оставалась единственным лучом света во тьме, где не было тебя. Но времени, разделённого с нею на двоих, стало меньше. Словно там, где раньше нас ничто не разделяло, пролегла ледяная кромка.

..я не сразу понял: преданность, и песни, и прочее из того, что прежде я желал отдавать той, кого привык называть сестрой, теперь сделались твоими.

Однажды женщина, которую я не мог называть бабушкой, собрала нас за одним столом.

– Дети мои, – сказала она, – вскоре вы достигнете возраста, когда вам предстоит думать о браке. Вы милы друг другу, я знаю. Род наш силён и богат, нам нет нужды принимать в семью чужаков и разбавлять кровь больше, чем она уже разбавится. Я не вижу лучшего выхода, чем обручить вас двоих. Пусть охотники, жаждущие породниться с нами, узнают об этом прежде, чем развернут свои сети, надеясь поймать одного из вас.

Я сперва не поверил услышанному. Одна мысль об этом вызывала смех. Я посмотрел на сестру, уверенный, что увижу в её глазах изумление и хохот, сдерживаемый в груди, пляшущий во взгляде искрами непокорного огня, который я так в ней любил.

Вместо этого я узрел иное.

Мне не требовалось смотреть на неё сквозь осколок льда, чтобы узнать истину, – её лицо к тому дню было открытой книгой для меня. В тот миг я понял то, что должен был понять давно, просто не желал.

Та, кого я привык называть сестрой, любила меня не как брата.

И это пугало больше, чем любое из знаний, прежде открывшихся мне.

* * *

Мы с Чародеем покидаем подземный дворец утром следующего дня.