Белая королева

Творец черпает вдохновение во всём, что когда-либо с ним случалось. Встреча с тобой не могла не оставить во мне следа, из которого обречена была пробиться родником хотя бы одна песня.

Начав складывать её, я и понял – в отличие от сестры, я не страшусь тебя.

Теперь я понимаю, как по-детски наивно звучало то, что я исполнил тогда. Однако ты слушала мой подарок с неменьшим вниманием, чем сложнейшие из баллад, что я пою тебе в цвете своего мастерства под крышей белого дворца, о котором в детстве мог только грезить.

Когда я закончил, твои белые ладони сомкнулись в аплодисментах обворожительных, как ты сама.

– Прекрасный дар, маленький рифмач, – сказала ты, и гордость заполнила меня всего, как вода заполняет сосуд. – Слова – слишком эфемерная благодарность за удовольствие, подобное этому. Дарую тебе право попросить меня об одной вещи. Если в моей власти исполнить её, я это сделаю.

Я растерялся совсем ненадолго. Первым моим желанием было вымолить у тебя жизни матушки и отца. Но я читал слишком много и знал слишком хорошо, чем заканчиваются подобные истории.

Никто не вправе играть в богов, даже Дивный Народ.

Я прислушался ко второму желанию, что пряталось за воспоминаниями о чёрных воронах, которые незримо кружили по особняку.

– Я хочу постичь людскую суть. Хочу уметь заглядывать в людские сердца. Хочу видеть то, что люди пытаются скрыть.

В словах твоего ответа вновь снегом зашелестела печаль:

– Ты нравишься мне, маленький рифмач. Посему дам тебе совет. Не проси о том, о чём пожалеешь.

– Мне это нужно! – Я подался вперёд, к реке и к тебе, осипший голос срывался на крик лопающимися струнами. – Всё время я задаюсь вопросами: почему на свете происходит то, что происходит? Почему люди творят то, что творят? Как может добрый вроде бы человек хладнокровно убивать милых созданий? Как могут люди быть так жестоки друг к другу? Что толкает их развязывать войны и лить кровь себе подобных? Я хочу знать, что ими движет! Не может творить воистину великое тот, кто не понимает даже собственный род! Если эти вопросы перестанут терзать меня, я смогу творить по-настоящему! И мне.. мне станет легче.

Шум моего дыхания смешался с твоим молчанием и молчанием реки.

В этом молчании я узрел, как мост сплетает прозрачные нити в ледяное полотно, выстилая его до берега, протягивая его ко мне. Изгиб твоей руки, приглашающий подняться к тебе.

Мост переливался красками северного сияния, отзываясь цветом на каждый шаг, пока я восходил по нему. Полынные и фиалковые сполохи расцветали под ногами трещинами света во льду.

Я приблизился к тебе, уже не решаясь перекрестить взгляд с твоим. Смотрел на твои пальцы, словно выточенные из снега: ты держала в них что-то острое, блестящее, прозрачное – не то снова лёд, не то стекло, не то зеркало.

– Я могу исполнить твоё желание, маленький рифмач. Тогда ты начнёшь видеть людей и мир во всей его неприглядной истине, – слова коснулись слуха с деликатностью и беспощадностью снега, пушинка за пушинкой погребающего тебя под собой. – На долю твою выпадут страшные испытания, а разум твой не сможет утешить ни слепая вера, ни любовь фанатика. Ты увидишь слишком многое, чувствуя слишком остро. Ты едва ли проживёшь долго, и жизнь твоя будет полна боли. Скажи: ты правда этого хочешь?

С бесстрашием юнца, которым я тогда был, и с его же глупостью я кивнул. И ответил лишь:

– Никому не ведом отмеренный нам срок.

Мне почудилось, что кто-то зовёт меня из тьмы на берегу, но я не осмелился обернуться. Я неотрывно глядел на зазубренный осколок в твоей ладони и слушал твой вздох, обдавший меня морозным ветерком.

– Если однажды ты устанешь от того, на что обрекаешь себя, я подарю тебе отдых в моих владениях, – сказала ты. – Дивные певцы ценны при любом дворе.

Больше ты не сыпала золото своих слов перед тем, кто всё равно не мог оценить его блеск.

Ты оказалась внезапно прямо рядом со мной. Снежная ладонь легла мне на грудь, и сердце моё пронзило студёной иглой. Перед глазами разлилась чернота гуще, чем речные воды.

Когда боль отпустила меня, и я вновь обрёл способность видеть, твои руки лежали на моих плечах, удерживая от падения. Я смотрел прямо в стылый серый дым, жидким мерцанием клубившийся в твоих глазах.

Где-то за спиной кричала сестра, заклиная меня вернуться домой.

С трудом помню, как всё же нашёл на ощупь её руку, живую и тёплую. Как она снова вела меня в особняк сквозь холод и тьму, ещё не зная: один осколок холода поселился во мне так глубоко, что его уже было не изгнать никаким огнём. Но тогда даже я сам, наверное, ни о чём не знал. Ни о ледяных трещинах, прочертивших мои глаза. Ни о безжалостной и мудрой твоей правоте.

Ни о том, что в сердце моём поселился не только твой дар.

* * *

Ко времени, как мы выходим из леса чудовища, мир людей захватывает зима.

Она закрадывается пронизывающим ветром под плащ, давит на головы сизыми тучами, хрустит замёрзшими листьями под ногами. Наш путь лежит через горный перевал: если на равнине зима скромничает, то на высоте без стеснения устилает камни покрывалом из снега.

Чародей учит меня идти медленно, но неотступно, сберегая силы для долгого подъёма. Мы молчим, не растрачивая драгоценный воздух в лёгких, и время от времени останавливаемся на поворотах извилистой дороги по склону. С каждой остановкой лес, из которого мы пришли, остаётся всё ниже. Вокруг – только камень и бурая, иссушенная осенью трава. Наверху – облака, туманом стекающие к белым горным вершинам.

Мы поднимаемся до тех пор, пока впереди взору не открывается русло узкой быстрой реки, проложившей себе путь в ущелье меж двух вершин. В последний раз оглядываемся на лес чудовища и уходим прочь от него по тропе, тянущейся по горному гребню вперёд, в туман.

Его молочные стены отрезают нас от мира.

— Вы сказали когда-то: я узнаю о вас лишь то, что вы сами сочтёте нужным поведать, – говорю я, когда сбившееся дыхание возвращается к мерному размеренному ритму. – Не задаю никаких вопросов.. даже после всего услышанного в доме чудовища.. но, если вы будете столь щедры, чтобы поведать мне что-нибудь, с радостью приму ваше подношение.

Горный ветер доносит до меня смешок Чародея:

— Все истории, которые вы услышали и героиней которых стали, ещё не научили вас, что блаженство – в неведении? Если подумать, самые счастливые люди в них – те, кто и в глаза не видел ни чудес, ни чудовищ.