Белая королева

История четвёртая Яблоко и шиповник

Когда мы встретились вновь, я стал достаточно смел, чтобы не бояться тебя.

Годы, минувшие до нашего нового свидания, текли в хрупких стеклянных берегах вновь обретённого счастья. Складывались новые песни, пусть они и казались мне покорением пологих холмов, далёких от творческих вершин. Сестра дарила мне тепло, улыбки и любовь взамен всего тепла, всех улыбок и всей любви, что я утратил.

Моя кошка встречала меня в конюшне всё радостнее. Я узнал, каково это, когда пушистое тельце вибрирует под твоей ладонью, отзываясь на ласку. День ото дня моя любимица становилась круглее, и однажды в ящике, где она спала, мы с сестрой нашли её с тремя пищащими комочками: одним – белым как сливки и двумя – трёхцветными, в мать. Кошачьи малыши подолгу удерживали нас от возвращения домой, пока мы трепетно, одним пальцем гладили кукольные головки.

Но была у тех лет и обратная сторона. Та, которой сестра предпочитала не замечать.

Однажды, когда я шёл по коридору особняка, обрывками нот до меня донёсся плач. То была одна из горничных – я обнаружил её за поворотом, над полным ведром воды, которое она несла в ванну.

Пар поднимался к девичьему лицу, пока она рыдала, уткнувшись лбом в стену, ладонью зажимая рот. Я стоял за углом и наблюдал, не зная, как вести себя, словно застигнутый за чем-то постыдным.

Тем вечером я спросил у старшего конюха, не знает ли он, что случилось. Он всегда прятал улыбку в бороду, когда я приходил к моей кошке, и давно перестал дичиться меня.

– Не моя это тайна, – с тяжёлым вздохом ответил старик, надзирая, как другие конюхи чистят лошадей. – Не мне и рассказывать.

Я закидывал сети вопросов снова и снова, пока не понял, что из моря его отговорок ничего не вытянуть. И оставил попытки, пока однажды не узнал, что та горничная пропала.

Шепотки, что она не вернётся, что с ней стряслось нечто ужасное и постыдное, носились по особняку встревоженными птицами. Тогда я вновь пошёл к старику и на этот раз не отступал, пока сети вопросов не вернулись ко мне с ответом.

– Встретила она кое-кого в городе, когда к родным ездила, – нехотя выдал он чужой секрет, прикрыв его шуршанием щёток, звоном сбруй и шелестом соломы. – Обещал ей жениться. А потом уехал и оставил её брюхатой. Бабушка ваша почтенная это обнаружила и велела расчёт ей дать.

– Её прогнали? За то, что бесчестный негодяй её обманул?..

Старик промолчал. Тогда я решил: потому, что ответить на мой вопрос ему нечего.

И лишь позже, благодаря тебе, понял – потому что берёг меня от более страшной истины.

В моей детской ещё голове не укладывалось, как можно быть столь бессердечной, чтобы вытолкнуть из дома и лишить заработка беззащитную бедную девушку в час нужды. Отвлекаясь от мрачных мыслей, я тогда долго наглаживал шёлковую кошачью шкурку, пока котята, ещё слепые, расталкивали друг друга в поисках молока.

Когда в другой раз я пришёл на конюшню, кошка встретила меня одна, беспокойно кружа вокруг ящика. На мой вопрос, где же её малыши, старик просто ответил:

– В реке. Надо было бы сразу топить, как родились, да вы с сестрой их так ждали, что решил дать вам на них поглядеть. Ещё три хвоста нам не нужно, у хозяйки с этим строго..

Он сказал это так, что меня замутило от осознания: старик, который казался мне добрым, который на моих глазах не раз ворковал со своими драгоценными лошадьми, не видит ничего зазорного в убийстве крохотных живых душ.

Я не решился сказать сестре, что сталось с нашими любимцами.

По особняку чёрными воронами, сбиваясь в стаи, кружили птицы других слухов. Вести об отцах и братьях кого-то из нашей прислуги, павших от рук врага так же, как пал отец моей сестры. Тревожные вести о торговых блокадах и поражениях наших союзников.

Белые воробушки ободряющих вестей о наших победах терялись для меня в тёмных мурмурациях иных известий. Император-узурпатор не был разбит, и все маленькие победы, приближавшие его падение, были от меня далеко. А люди, потерявшие близких, – рядом.

Хлопанье их незримых, неосязаемых крыльев преследовало меня. Оно – и порождаемый им гомон вопросов, на которые я не находил ответов.

В один из вечеров я взял гитару и отправился на любимый берег, чтобы заглушить песней и шелестом вод всё то в голове, что я не хотел больше слышать. Тогда землю укрыл снег, воздух звенел холодом, но мне было всё равно. Тепло особняка в тот момент душило меня так же, как запах роз прежде, чем я с ним свыкся.

Я добрёл до реки, сел на любимый камень и пел, пока карминовое солнце соскальзывало за горизонт, а сизая мгла спускалась с небес, покрывая мои коченеющие руки.

Сделалось почти совсем темно, когда я понял, что перестаю чувствовать струны. И тогда, поднявшись с камня и обернувшись, я вновь увидел тебя.

– Здравствуй, маленький рифмач, – сказала ты.

Ты стояла на ледяном мосту над чернильной рекой, сложив руки на парапете, так, что стало ясно: ты слушаешь меня давно. Мост рождался из пустоты и обрывался в неё же, не дотягиваясь до берега, где замёрзшим изваянием застыл я.

Ты стала ещё прекраснее, чем в первую нашу встречу. А может, лишь теперь глаза мои открылись достаточно, чтобы я мог это разглядеть. Ты наблюдала за мной издали, и я разглядывал тебя в ответ, не боясь навсегда потеряться подо льдом твоих глаз.

– Не бойся меня.

В голосе твоём сквозил снежный блеск печали, и я ответил, на сей раз вспомнив, как должно разговаривать с гостями из Волшебной Страны:

– Я не боюсь, госпожа.

– Вот как?

– Вы не причинили мне зла в прошлую нашу встречу, хотя я был в вашей власти. И тогда вы простились со мной первая.

– Отрадно, что ты помнишь нашу прошлую встречу столь отчётливо.

– Вас нелегко забыть.

Ты улыбнулась мне с моста – белая, зыбкая и далёкая, как дымка облаков.

– Я могла бы уйти, не пугая тебя, но хотела высказать благодарность за дивные песни. Или не пугать тебя и было бы лучшей благодарностью?

– Как я уже сказал, госпожа, я вас не боюсь. Могу подарить вам ещё одну песню, если угодно, – добавил я в порыве судьбоносного вдохновения.

Наклон твоей головы подтвердил: тебе угодно.

Разогнав кровь в немеющих пальцах и немного согрев их дыханием, я заиграл её – песню, которую не пел даже сестре, не желая тревожить её.

То был лишь черновик посвящённого тебе творения, оконченного годами позже. Тогда в нём даже героя не было. Только Белая Королева, живущая в снежном дворце, танцующая с метелью под перезвон льдинок в гитарном аккомпанементе.