Страница 28 из 84
Моя вина была в другом. Хотя бы в том, что я на деле не сестра им.
Но об этом все, включая меня саму, узнали много позже.
Помню, как смотрела на твоё лицо, на золото волос, в которых путались отблески свечей и выцветшего неба. На холёные пальцы, на бархатный плащ и дублет, какие давно уже не носят.
— Мне говорили, здесь обитает чудовище, – сказала я, сжимая в руках белую розу и ты улыбнулся в ответ:
— Оно перед тобой.
И, глядя на твою улыбку, я поверила. Ведь тот, кто требует жизнь за сорванную розу, – чудовище, даже если лик его прекрасен, как твой.
..одна из дочерей в обмен на пощаду. Такую сделку ты предложил моему отцу в день, когда он сорвал розу в твоём замке на грани миров.
Я пришла к тебе, чтобы вернуть отцовский долг, и принесла украденную розу в знак доказательства. Когда я сказала об этом, ты склонил голову набок, словно любопытное дитя.
Ты знал: отец не отпускал меня. Но ты просил одну из его дочерей в обмен на пощаду – и ничего не сказал о том, должен ли он отослать её сам.
Я ждала темницы, цепей, даже смерти. А ты лишь велел идти наверх и занимать любую комнату, что мне приглянётся. Плащ твой синей тенью скользил по воздуху, пока ты поднимался по агатовой лестнице с позолоченной балюстрадой, оставляя меня одну.
Тогда я ещё не знала: в цепях не было нужды. Дом не отпустил бы меня.
Даже если бы я действительно хотела уйти.
Когда в семье, которую я долго считала своей, родилась шестая дочь, мало кто верил, что она удержится на этом свете хотя бы месяц.
Её отослали с кормилицей в деревню. Злые языки говорили: чтобы не напоминала семье о горе, что принесло её появление, а то и угасла подальше от них.
Год спустя в город привезли меня – тихую, бледную, но здоровую.
Никто в семье не знал, что в действительности случилось за тот год в деревенском доме. И кто в действительности вернулся к ним под крышу городского особняка.
У отца моего было шесть дочерей, но лишь в моих глазах синели летние сумерки. Лишь в моих волосах серебрилась луна. Лишь мою кожу сравнивали с лепестками бледной розы.
У отца моего было шесть дочерей, и ни одна так и не вышла замуж, пока я не покинула дом. Один ужин с семьёй будущей невесты перечёркивал всё. Один мой взгляд заставлял жениха забыть о других глазах, прежде милых.
Я ни словом, ни делом не поощряла их ухаживания. Мне не нужны были женихи – ни свои, ни чужие.
Я не знала, что смертные мужчины не могут противиться чарам в моей крови.
И всё равно понимала, почему сёстры меня ненавидят.
Я выбрала первую же комнату на верхнем этаже. Она напомнила ту, что осталась в нашем деревенском доме, если бы её обставили больше по моему вкусу и с капелькой волшебства.
Живые вьюнки обвивали столбики моей кровати – они никогда не вяли, как не вяла белая роза, которую я бросила на туалетный столик. Потолок расписали под небо: днём – голубое с белыми облаками, едва заметно движущимися по нему от стены до стены. Ночью – синее с искрами звёзд, мерцавшими, когда гасли свечи.
Свечи в твоём доме – в канделябрах из рубинов, кровавых и прозрачных. Они зажигались и гасли сами, стоило лишь посмотреть на них и пожелать этого.
В комнате ждал книжный шкаф, совсем как дома, и книг в нём было несравнимо больше. Но то оказалось жалкой каплей в книжном море библиотеки, которую я нашла следующим утром. Полки с золочёными переплётами убегали ввысь по трёхэтажной галерее. Резные лестницы перекидывались над залом, с этажа на этаж, а местами сплетались ветвями гигантских дубов. Витражные окна пропускали внутрь свет – морской, закатный, медовый. Цветные пятна складывали узоры на шкурах, устилавших пол.
Всё это служило лишь оправой для истинных драгоценностей. Казалось, в твоём доме собраны все книги мира – даже на неведомых языках, даже из неведомых уголков света. Колдовские и учёные трактаты, дневники мудрецов и тиранов, новомодные романы и талмуды столь древние, что они почти рассыпались в руках, книги сказок и повести о подвигах во имя прекрасных дам.
Всё, что я так любила.
У отца моего было шесть дочерей, но только я предпочитала слову молчание, балам – книги.
Те, кто добивался моей любви, говорили, что танец мой гибче пляски огня, что голос мой поёт нежнее флейт. И всё же я не любила званые вечера. Пустая библиотека или зимний сад – там желавшие моего общества могли встретить меня.
Я привыкла слышать шепотки, что неслись в спину, когда я удалялась с очередного светского сборища, затеянного сёстрами.
Странная.
Чуждая.
Другая.
Я старалась не быть другой, хотя бы чтобы не огорчать отца. Но я чахла среди людей, вяла, как цветы в преддверии морозов.
Каждую весну меня отправляли в деревню до самой осени. Там, в окружении рощ и полей, где я вплетала в волосы дикие розы и трава льнула к моим босым ногам, на щёки мои возвращался румянец, в глаза – звёздный блеск.
Потому-то известие, что отныне этот деревенский дом – всё, что у нас осталось, я приняла легче всех.
Наш отец торговал пряностями и был богат, но богатых тоже постигают несчастья. Буря, в которой пропадают твои корабли. Пожар, что в одночасье пожирает твой особняк. Слова, что прежде казались кошмарным сном, – такие как «банкротство» и «бедность».
Той весной наш отец увёз в деревенский дом всех своих детей – и уехал с нами.
Иной крыши над головой у нас больше не было.
Мои сёстры тосковали по нарядам, по приёмам, по раззолоченным гостиным и ужинам с семью переменами блюд. Я печалилась лишь о библиотеке, сгинувшей в огне. Старые книги, которые я брала с собой в деревню, были давно прочитаны, новые стоили слишком дорого. Оставалось заучивать наизусть те немногие, что у меня остались; убегать из дома, ставшего тесным и душным, в истории о рыцарях и дальних странах, смертных и Людях Холмов, чудесах и чудовищах.
Чудеса и чудовища часто ходят рука об руку.
Я равно любила сказания о любви и страшные сказки – о монстрах, что живут в лесах, о ведьмах и людоедах, о подменышах фейри, оставленных в людских колыбелях вместо украденных детей. С детства я чувствовала себя вольготно лишь там, в призрачных мирах на плотных жёлтых страницах. И ещё в лесу, где подол юбки шуршит по листве, а голосу вторят только птицы да ручей.