Страница 27 из 84
— Не думал, что вам не страшна даже смерть, – раздаётся над моим плечом голос Чародея.
Я силюсь оторвать взгляд от гостей, которым повезло меньше, чем нам.
— Не в Доме. – На губах чудовища мелькает ускользающая улыбка. – Можно не тревожиться, что я исчезну.
Как раз в этот момент Чародей берёт меня за плечи, чтобы отвернуть от жуткой картины внизу. Поэтому я замечаю тень, пробегающую по его лицу, прежде чем мы наконец уходим.
* * *
По дороге на ужин мы находим багровую дорожку на полу, ведущую к одной из дверей. Словно за эту дверь затащили кого-то, истекающего кровью.
В холле уже нет никого и ничего – ни тел, ни корней, ни следов побоища.
Когда мы возвращаемся обратно, багровой дорожки нет тоже.
А я решаюсь на то, о чём давно думала, но на что не отваживалась прежде.
* * *
Наутро, когда Чародей отправляется в библиотеку, я выхожу из Дома. Выхожу за кованые ворота. Выхожу на тропу, по которой мы пришли к обители чудовища.
И иду через лес.
Я мешаю ботинками туман и преющую листву, пока хватает терпения и сил, и когда они заканчиваются – тоже. В мглистом сумраке за извилистыми стволами скользят странные тени, но я стараюсь на них не смотреть.
Я начинаю считать шаги – и сбиваюсь со счета, перевалив за десяток тысяч.
Я продолжаю идти. Идти. Идти.
Я останавливаюсь, когда в конце абсолютно прямой, никуда не сворачивавшей дороги, что должна была вывести меня из мглистого леса к деревенским развалинам, наконец показывается чьё-то жилище.
Особняк из тёмного камня с острыми башенками. За коваными воротами, которые открываются сами собой, стоит мне приблизиться.
Я смотрю на Дом, ждущий меня среди вечно серого дня. Сердце лесной паутины, туманной ловушки, выхода из которой нет.
..мы заперты здесь. Мы не можем покинуть это место, не расплатившись.
И, вспоминая иные из старых сказок, я начинаю догадываться, какую плату от нас ждут на самом деле.
* * *
Вечером мы с Чародеем снова в библиотеке. Чудовище – рядом, привычно пьёт чай и расспрашивает моего спутника о мире за пределами Дома, о жизнях умерших королей и давно завершившихся войнах.
Оно всегда спрашивает только его. В эти моменты я для хозяйки Дома словно не существую. Но я о ней не забываю никогда.
Сегодня не мы явились в её ловушку, а она – в нашу.
— Зачем вам мой спутник, госпожа?
Я разбиваю внезапным вопросом паузу мирной беседы, и во второй раз за последние дни чудовище удостаивает меня своим вниманием.
Оно в замешательстве. Этого оно не ждало.
Чародей, судя по его лицу, – тоже.
Я бы сказала ему. Но мы давно условились как можно меньше говорить в этом месте, пока его не покинем. Этот Дом определённо живее, чем нам бы хотелось, и глупо обсуждать что-либо в его стенах в надежде, что об этом не узнает его хозяйка.
Неожиданность – одно из немногих наших орудий.
— Я пыталась уйти из Дома. Через лес, так же, как мы пришли сюда. И не смогла. Вернулась обратно, словно не уходила никуда. Стало быть, мы всё же не гости, а пленники. Но интересен вам мой спутник, не я. – Я подаюсь вперёд, без страха глядя в синие как ночь глаза. – Вы приняли нас и не отпускаете, потому что он нужен вам. Так зачем?
Мне не торопятся отвечать, понимая: любой ответ должен быть хорошо взвешен.
— Я слышал о чудовище кое-что ещё. Кроме того, что в доме его есть волшебная библиотека и заколдованные зеркала. – Вместо чудовища заговаривает Чародей. – Говорят, оно проклято и освободить его от проклятия может лишь поцелуй истинной любви. Не на него ли вы надеетесь, госпожа? – Прищур птичьих глаз не сулит ничего хорошего. – Но обман – плохое начало для любви.
— Я не обманывала тебя, – произносит чудовище негромко. – Ты не мог найти то, что хотел. Желания исполняет Дом. Не я.
Оно даже не отрицает.
Мой спутник выпрямляется во весь рост подле резного шкафа. Голос его остаётся сдержанным. Лишь ноздри раздуваются и дрожат от того, что клокочет внутри.
— Но к вашим желаниям он тоже прислушивается. И желания хозяйки, боюсь, для него важнее желаний гостей. Особенно если это желание – не выпускать их.
— Обман – не худшее, что может быть, – ответствует чудовище безмятежно. – Моя любовь началась с плена. Порой, если у двоих не остаётся иного выбора, кроме как найти утешение друг в друге.. – Оно поводит рукой, точно то, о чём она говорит с такой будничностью, то, от чего моя кровь стынет в жилах, – невинные шалости. – Мне известны твои печали, чародей. Я могла бы разделить их с тобой. Это стало бы лучшим началом, чем обман.
— В таком случае не соизволите ли разделить со мной ваши? – предлагает тот проникновенно. – Вам мои печали известны, но я о вас не знаю почти ничего.
Я знаю, что это ещё одна ловушка. Ему нужны не печали – ему нужны знания о Белой Королеве, с которыми эти печали могут быть связаны. И когда чудовище отвечает молчанием, я не жду, что оно купится.
Но следом оно начинает говорить.
Её рассказ адресован нам, но смотрит она вдаль. И я понимаю, что на самом деле она обращается к тому, бесконечно далёкому, в ком когда-то она нашла утешение и кто оставил её здесь. Так же, как я обращаюсь к тебе, даже когда тебя уже нет рядом.
Такой я и запомнила её историю. Не исповедью гостям – обращением к тому, кого нет.
* * *
Я помню, как брела к твоему дому – дому того, кого называли чудовищем.
Я сама выбрала этот путь и, слушая шорох мёртвой листвы твоего леса, думала, что по-иному быть не могло. В семье я всегда казалась чужой. Под родным кровом – пришлой, временной гостьей.
Твой дом вздымал острые башни над лесом, щерился чугунными пиками на каменной ограде. Туман лизал мои туфли, когда я приблизилась, и расступился, когда ворота открылись сами собой. Следом сам дом широко распахнул двери, за которыми никого не было, и закрыл, стоило переступить порог.
За дверьми ждал гулкий огромный холл, освещённый серым светом из стрельчатых окон и огнями свечей: они кидали тени на громадную лестницу, приглашающую наверх.
Я помню, как услышала твои шаги – того, кого я ждала и боялась. Помню, как ты спустился по каменным ступеням, чеканя шаги так же, как слова, серебром брошенные сверху вниз:
— Что привело тебя в мою обитель, красавица?
Красавица. Это слово срывалось с уст всех, кто впервые видел меня. Лавочников. Портных. Товарищей моего отца. Женихов моих сестёр. У отца моего было шесть дочерей, и последняя из них – я – забрала жизнь матери, появившись на свет.
Сёстры винили меня за это. Братья понимали: ребёнок не в ответе, и были правы.